Через несколько дней план обрёл осязаемость. На роль местной губительницы сердец выбрали оборотницу, ведь с людьми так сложно, чуть что — орать начнут, наказывать. А у оборотней на мелкие шалости никто и внимания не обращает, на то оно и детство, чтобы глупости делать.

“Роковая красотка” подошла к своей роли ответственно — умудрилась утащить у старшей сестры пёструю шаль, напялила туфли на каблуках, спадающие с её маленьких ступней. Эту проблему решили, предложив надеть побольше носочков. Образ немного пострадал, но маленьких мужчин такие глупости не волновали. Девчонка могла прийти и в своих привычных брючках и тунике, длинную и широкую лурбийскую юбку, как и другие странности вроде каблуков, от неё никто и не требовал.

— Ничего вы не понимаете в женской красоте! — сердито буркнула нарядная оборотница. — Вот вырастете, тогда и поймёте.

— Так, твоё дело — молча изображать приз! — резко оборвал ворчание девочки её двоюродный брат, протащивший родственницу по блату.

— Мужчины! — отвернулась недовольно маленькая женщина.

Но вскоре не выдержала и с энтузиазмом поддерживала крики других малышей, не допущенных в гущу событий:

— Да кто так бьёт?! Да чего вы как девчонки, за волосы хватаетесь?..

На шум прибежали взрослые, растащив кучу-малу на отдельных мальчишек в порванной одежде, расцарапанных и разукрашенных свежими синяками.

Об инциденте доложили Рончейе, молчаливо намекнув на отсутствие твёрдой мужской руки в семье. В общем, план братьев удался, девушке пришлось обратиться за помощью к Ладишону. Тот провёл воспитательную беседу, но в конце добавил:

— Вообще-то правильно, что за любимую девочку сражались.

А сам с грустью подумал, что опустил руки, что перестал биться за свою любовь. Но с кем за неё биться? С самой Рони? Странно это и неправильно, как и вся его любовь.

— Поужинаешь с нами? — робко улыбнулась Рончейя мужу, выходящему из кабинета с мальчишками.

— Да, спасибо.

Братья незаметно переглянулись и спрятали довольные улыбки. Не зря дрались всё-таки, уже наметились какие-то подвижки. Глядишь, скоро опять под одной крышей жить станут.

И без того поздний ужин затянулся. Шон делился своими новостями, Рони рассказывала о своих. Оказалось, что за прошедшие месяцы они привыкли обсуждать друг с другом почти всё, что происходило в их жизни. И теперь, спустя несколько недель после расставания, оба с радостью окунулись в беседу.

— О, извини, детям спать пора, наверное, — указал на широко зевающих мальчишек Ладишон.

— Ага, мы спать, а вы тут ещё болтайте. И посуду сами мойте, мы устали! — ускакали к себе братья, утащив заодно сопротивляющуюся Минчейю, шепча той что-то на ухо.

— Вот нахалы! — притворно возмутилась Рони, не удержав улыбки.

— Да, придётся нам с тобой всё убирать, — согласился с ней мужчина.

Куда-то подевалась неловкость, сопровождавшая их последние случайные встречи. Казалось, словно они и не заводили разговоров о расставании, а всё это время продолжали жить одной семьёй. Шон молча протирал посуду, вымытую Рончейей, и с удовольствием разглядывал нежный профиль, выбившийся из причёски локон, нежную длинную шею, которую так хотелось поцеловать…

Но вот на кухне уже и порядок, больше не осталось поводов задерживаться. Ладишон шагнул вперёд, собираясь выйти из комнаты, Рони тоже двинулась к двери… Столкновение было неизбежным. И мужчина не удержался, прижал девушку к себе, закрывая ей рот поцелуем. Остатки разума вопили: “Напугаю детей!”, а потому он подхватил жену на руки и стремительно закрылся с ней в кабинете, специально устроенном так, чтобы отсекать мешающие работе звуки.

Небольшой диван, стоящий рядом с книжными шкафами, он проигнорировал, тот выглядел хлипко. А вот стоящий у окна стол… Да, стол оказался очень удобным, если подсадить на него девушку с задранной юбкой, стащив с неё белье, и развести ей ноги пошире, чтобы открыть доступ нетерпеливым пальцам, жаждавшим прикоснуться к набухшим складочкам, размазывая по ним влагу.

Домашнее платье, запахивающееся и поддерживаемое широким поясом, так легко сползало с плеч, открывая белеющую в темноте грудь, что Ладишон удивился своей прежней нерешительности. Ну почему он за долгие месяцы даже не попытался заставить соскользнуть лёгкий шёлк с гладких плеч?

Впиваясь жалящими поцелуями в шею, грудь, плечи, мужчина продолжал играть мелодию страсти своими пальцами, вызывая у девушки всё более громкие стоны, которые выбили из него последние разумные мысли. В этот раз он резко и до конца вошёл в лоно, не в силах удержать почти окаменевшую от желания твёрдую плоть. И двигался так же резко, мощно, словно клеймя любимую женщину, словно подтверждая свои права на неё, вбиваясь жёстко и глубоко.

Рончейя, на этот раз ожидавшая близости, была рада такому нетерпению, ведь и сама она не хотела сегодня долгих ласк и тому подобных милых глупостей. Ей хотелось почувствовать себя принадлежащей ему и только ему, ощущать себя частью этого большого и горячего тела, раствориться в его сильных руках, срастись с ним там, где всё уже трепетало от подступающей желанной разрядки. Короткий поцелуй, почти укус в шею за ухом — и она упала куда-то в облака. Да, она падала и падала, но почему-то вверх, став совсем невесомой и распадаясь на сверкающие осколки, которые с трудом собрались в её привычное тело, всё ещё содрогающееся от удовольствия, принимающее ответные содрогания от глубоко проникшего в её лоно Ладишона.