Проработав в отделе с полгода, Нина уже стала неофициально его ведущим сотрудником. Теперь со всеми сложными вопросами обращались к ней. Игнатий Савельевич не ревновал к ее успехам, а Кирилл был счастлив, что у него есть такой кадр. Положение самой Нины в этом «гадючнике», как назвал его покойный Миша Пермяк, было, как ни странно, вполне сносным – ее устраивала и работа, и нелепая, путаная обстановка в отделе, благодаря которой она получила большую самостоятельность.

Примерно раз в месяц Нина бывала у отца дома. Лидия Григорьевна радовалась ее приходам, готовила особый ужин. Эти вечера втроем проходили мирно, все старались быть любезными, не касаться больных тем. О своей работе отец не говорил, на вопросы отвечал: «Все нормально, нечего рассказывать». Нина, так и не сообщившая ему о переходе в банк, тоже не могла распространяться о своей работе и отделывалась такой же отговоркой: «Все нормально». Выходило, что обсуждали в основном кулинарные новинки Лидии Григорьевны и театральные постановки, которые они с отцом снова стали посещать.

О делах отца Нина больше узнавала от Лидии Григорьевны. Улучив момент, та сообщала Нине главное: в компании тихо, никакие бандиты больше не наведывались. Отец работает, пить перестал.

Нина подумывала о том, чтобы присоединиться к их театральным походам, что ей не раз предлагала Лидия Григорьевна. Но не было времени – Нина работала много, как никогда, загружая себя почти на все вечера.

Угнетало ее то, что она обманывала отца. Начавшись с маленького, оправданного умолчания в то время, когда отец был на грани срыва, и его нужно было всячески оберегать, постепенно это выросло в большую ложь, из которой не было выхода. Признаться теперь в обмане значило бы тяжко обидеть и, возможно, окончательно отдалить от себя единственного родного человека, а не признаваться – значило заводить ситуацию все дальше в тупик.

Нина тянула, не решаясь покончить с ложью. Это было не в ее характере. Скорее, это было в характере ее мамы, которая за всю жизнь ни с кем не поссорилась, предпочитая сглаживать углы и предоставлять времени все решить. «Мама, мама, где ты? – вздыхала Нина. – Если ты есть где-то, прости, что я так редко тебя вспоминаю. Но я люблю тебя». Нине казалось, что со смерти матери прошла целая вечность, и она ловила себя на том, что не всегда может вспомнить родное лицо.

Нина не зря пришла в этот банк – настал момент, когда ей на самом деле пришлось сыграть роль ангела-хранителя для отцовской компании. Приближался срок погашения последней краткосрочной ссуды – самой крупной из всех. Денег в компании для этого было явно недостаточно. Нина считала, что, будь она рядом с отцом, ей удалось бы получить нужные средства в другом банке, но она сомневалась, что отец сможет это сделать сам. Точнее, была уверена, что не сможет.

Она обдумывала аргументы для Кирилла, чтобы выхлопотать для компании отсрочку. Но случилось худшее: по банку пошла волна мобилизации денежных средств. Владельцам срочно понадобились большие деньги, и они дали команду безжалостно собирать долги со всех дебиторов, выжимать наличные любой ценой. Первое, что подумала Нина, когда услышала об этом, было: «Господи, опять то же самое. Сначала Симонян, потом Миша Пермяк, теперь эти».

Кирилл собрал свой штаб, состоявший из Нины и Игнатия Савельевича, и объявил задачи дня. Потом, отдельно, жаловался Нине: «Я так больше не могу. Что они творят? Я уйду, честное слово, уйду».

Нина металась, не зная, что предпринять. Просить Кирилла об отсрочке ссуды было теперь бессмысленно. Как бы он ни благоволил к ней, в создавшейся обстановке он не стал бы прикрывать такое нарушение своим тучным белым телом. Броситься к отцу, признаться в своей лжи и предложить помощь? При мысли об этом Нина сразу вспоминала тот ужасный разговор, когда он назвал ее предательницей. Что он сказал бы на этот раз, трудно было даже вообразить.

У них с Игнатием Савельевичем сложилось, что они дважды в день пили чай, и всякий раз финансист рассказывал ей что-нибудь интересное. Но теперь Нина была не в настроении слушать его воспоминания и житейские наблюдения. Повинуясь внезапному импульсу, она прервала его вопросом:

– Скажите, Игнатий Савельевич, как можно устроить для какой-то компании отсрочку по ссуде?

Старый лис сразу все понял. Иронически глядя на Нину, он пожевал сушку, отхлебнул чаю и сказал:

– О-хо-хо, юная леди. А я-то считал вас образцом добропорядочности.

Нина покраснела.

– Игнатий Савельевич, умоляю, очень нужно. И срочно.

Но старик не спешил, он явно получал удовольствие.

– А кто у вас там, в этой компании, – сердечный друг?

– Ну… почти, – сказала Нина, потупившись.

– Ладно, – смилостивился Игнатий Савельевич. – Вашему горю можно помочь. Вот вам один вариант.

Он изложил ей схему из четырех последовательных операций. Первая из них состояла в том, чтобы, вопреки всякому здравому смыслу, оформить на компанию еще одну крупную краткосрочную ссуду. На втором этапе на полученные средства приобретались акции самого банка, что делало компанию акционером и давало некоторые дополнительные права. В конце всех операций акции оказывались проданными, компания освобождалась от краткосрочных ссуд и оставалась с долгосрочным кредитом, выданным ей банком на очень льготных условиях.

У Нины захватило дух от простоты и виртуозности этой схемы.

– И, заметьте, каждая отдельная операция вполне законна и обоснована с точки зрения банка, – сказал Игнатий Савельевич. – Но есть одна загвоздка.

Он уже не шутил, смотрел на Нину серьезно.

– По правилам, существуют минимальные сроки, которые должны проходить между определенными операциями, так что всё вместе можно проделать только примерно… – он секунду подумал, – примерно за три недели.

– Но это невозможно! – воскликнула Нина. Она была в отчаянье.