— Москва?!

Француз, добравшись до ребра стола, изобразил отчаяние человека, внезапно оказавшегося на краю пропасти. Затем пальцы зашагали в обратном направлении — на другой край стола, но и там тоже повисли над бездной. Это был второй фронт, который должны были открыть союзники, как поняли все присутствующие. Все от души смеялись веселым ужимкам француза, которыми он сопровождал объяснение.

Шевчуку казалось, что все — и он сам — позабыли, что находятся в плену. До этого он не предполагал, что здесь, в глубоком тылу врага, люди могут так смело посмеяться над фашистами и над их фюрером. Притом тут были не одни советские пленные. В компании малознакомых до этого людей, Шевчук вдруг почувствовал себя как бы в тесной товарищеской среде и ему сразу стало легко и весело. Он понял, что они с Оником не одиноки теперь, что у них есть верные друзья.

Но это было еще не все. Не только для того были собраны люди на эту маленькую пирушку.

Вскоре зашел разговор о предстоящей «прогулке». Француз с помощью доктора задал вопрос: согласен ли Шевчук участвовать в ней? Но пусть он знает наперед, что «не грибы собирать пойдут». И когда Шевчук, не расспрашивая ни о чем, заявил о своем согласии, ему было предложено дать клятву. Медленно, фразу за фразой, произносил француз слова клятвы, Айгунян переводил их на армянский, а Оник — на русский. Шевчук, стоя, повторял за ним:

— Перед лицом моих товарищей, членов подпольной группы «Шесть», торжественно клянусь, что готов до последнего своего дыхания бороться против заклятого врага человечества — фашизма и беспрекословно выполнять все приказы руководства группы. И если я отступлю от этой клятвы, пусть покарает меня суровая рука товарищей»…

Повторяя простые эти слова, Шевчук смело смотрел в глаза Оника. А на него смотрели все сидевшие за столом. Шевчук пришел в себя лишь тогда, когда все поднялись и поочередно пожали ему руку. Француз потрепал его по плечу и, заглядывая в глаза, улыбнулся:

— Карашо, карашо!..

После этого все стали расходиться.

Оник сказал, когда они остались вдвоем:

— Ну, вот и все! Что же молчишь?..

— Ты тоже давал клятву?

— А как же!

— И мне ничего не сказал?

— Тогда не сказал, а сейчас говорю.

— Не думал я, что и этот француз.

— Жак — коммунист! — шепнул Оник. — Работает в здешнем подполье. Ну, иди, отдыхай! Видно, по очень серьезному делу идем. Доктор ничего не говорит мне, — значит, пока не нужно знать. Жди!..

— Понимаю!

Улегшись на свою койку, Шевчук долго не мог заснуть в эту ночь. И было о чем подумать.

В тот день, когда Шевчук заглянул к Онику, он сидел на своей койке и как ни в чем не бывало поглаживал мурлыкающую кошку.

— Серьезным делом занимаешься!

— А что ж, приятель, — вздохнул Оник, — я ведь недаром крестьянский сын. Любовь к животным вот где у меня сидит…

Он показал на сердце, продолжая ласкать кошку.

— Смотрю на нее и вспоминаю наш дом, наше село, ферму. Эх, погладить бы мне мою телушечку!..

— Ну, братец, я вижу, ты стал тут поэтом.

Оник опустил кошку с колен.

— Посиди. Сейчас Вреж должен ко мне прийти, потолкуем кой о чем.

Вреж появился вскоре.

Оник прикрыл дверь и вытащил из-под кровати ящик. Там лежали какие-то вещи, завернутые в бумагу.

— Мы должны взять все это с собой, — сказал он. — А ну-ка, попробуй спрятать эту штуку за пазухой.

— Какая-то железка? — Шевчук попытался разорвать бумагу. Оник остановил:

— Не рви! Ясно — не шоколад! Это все слесарные инструменты. И в руках у тебя — обыкновенный гаечный ключ.

— А я что возьму? — подошел Вреж.

— Хватит всем, приятель! Вот спрячь это. Э, заметно! Можешь подальше? Вот так, хорошо. А это тебе, Шевчук.

Вскоре ящик опустел. Все свертки были разобраны по карманам. Вещи покрупнее ушли за пазуху.

— Держись прямее. Пошли! — скомандовал Оник.

Во дворе больницы стояла черная закрытая машина. Доктор прохаживался около нее. Как только парни подошли, он открыл заднюю дверь машины и подал знак: влезайте! Там уже сидел француз Жак.

Дверь захлопнулась, и доктор сел в кабину с шофером.

Машина двинулась. Около главных ворот ее не задержали. Доктор приветственно махнул часовому рукой, и они беспрепятственно выехали.

Шевчук сказал:

— Словно в душегубке!..

— Это и есть душегубка. Если пустят газ, через пять минут никого из нас не будет в живых.

Шевчук представил себе, как мучительна смерть в этой железной коробке. Ни вопли, ни мольбы — ничто не поможет. Машина с грохотом мчит по дороге…