Чапаев снял со стены бурку, надел папаху, вышел во двор седлать коня.

Саша позвал брата и сестер, объяснил:

— Теперь я главный командир лазарета, а вы должны меня слушаться весь день.

— А ночью? — спросила Клава.

— Ночью дети спят. Только командиры остаются на своих постах.

Клава с Лимой разносили раненым чай. Верочка подсела к красноармейцу с забинтованной рукой:

— Дяденька, если вам очень больно, я подую на руку. Хотите?

Раненый засмеялся:

— Валяй, дуй…

Верочка принялась дуть изо всех сил, и красноармеец сказал, что ему стало легче. Он подмигнул Верочке:

— А еще что ты умеешь?

— Песни петь.

— О-о! Что ж ты сразу не сказала? Песня для нашего брата — первое лекарство. А ну-ка, давай свою песню!

— Я лучше мамину спою…

Верочка тонким голоском затянула про пряху молодую, которая сидит у окна светелки и горько плачет.

Саша недовольно заворчал:

— И чего пищишь? Разве больных такими песнями лечат?

— Веселых не знаю, — призналась Верочка.

— Ну тогда спляши!

Верочка подбоченилась, закружилась на месте. Затем пошла вприсядку. Вдруг запуталась в длинном подоле и упала. Сидя на полу, она хохотала и болтала ногами. Красноармейцы тоже стали смеяться. Даже тяжелораненый батареец Воробьев развеселился.

Вечером Пелагея Ефимовна с трудом выставила малышей из комнаты на сеновал. Оставила одного Сашу. Она сказала ему, что пойдет немного вздремнет на кухне, и велела вскоре разбудить ее.

Но Саша не стал будить. Прошлую ночь мать была на ногах и днем не ложилась, помогала раненым: стирала белье, делала перевязки, обед готовила, бегала в больницу за лекарствами. Пусть теперь отдыхает! А он, Саша, подежурит.

Раненые потребовали, чтобы и Саша шел спать. Но он схитрил, перетащил свою постель с сеновала в комнату и заявил, что будет спать рядом с ними.

Он привернул фитиль лампы и дал себе клятву — не спать! Мало чего может случиться! Его могут потребовать в любой момент.

Саша закрыл глаза, притворился спящим. Лежал и ждал, когда заснут раненые. Вдруг почувствовал, что сам засыпает.

Саша тихонечко поднялся. Подошел на цыпочках к комоду, где стояла швейная машина. Взял самую большую иголку и снова нырнул под одеяло.

Как только глаза начинали слипаться, он больно колол иголкой свой палец. И сон сразу отступал.

В темноте слышалось дыхание спящих. Кто-то похрапывал. А бородатый Воробьев ворочался с боку на бок и тихо стонал.

Саша несколько раз бегал в сени за водой, поил раненого. У него был жар. Воробьев то и дело вздрагивал и что-то кричал во сне.

Голова Саши сделалась тяжелой, точно свинцом налилась. Саша вновь и вновь брался за иголку.

Перед рассветом бородач застонал так громко, что проснулась Пелагея Ефимовна на кухне. Испуганная, вбежала в комнату, торопливо смочила платок холодной водой и положила ему на лоб. Воробьев, должно быть, подумал, что это Саша, прошептал:

— Спасибо, Сашок, воробышек мой…

Раненый ничего не видел перед собой. Но дышал теперь ровнее и не метался, как прежде. Жар на щеках стал спадать.

Пелагея Ефимовна спросила Сашу:

— Что ж ты не разбудил меня? Я ведь просила…

Саша ответил:

— Я сегодня командир! Война днем и ночью не спит. Значит, и мне нельзя.

Он отдал иголку Пелагее Ефимовне и побрел на сеновал, где сестренки с Аркашкой досматривали последние сны.

Было далеко уже за полдень, когда Василий Иванович приехал домой. Разбудил на сеновале сонного сына:

— А ну-ка, пошли на реку щук пугать!

Саша, конечно, рад.

Отец снял гимнастерку, остался в нижней белой рубашке и синих галифе. Через плечо — полотенце.

Они пересекли двор, вышли на бугор, за ним — река. У самой воды на другом берегу зеленый кустарник, а дальше — выгоревшая бурая степь. Справа — каменное здание мельницы. Вода возле плотины серебрится от солнца, словно множество рыбешек всплыло на поверхность и хвастаются своей чешуей.

Саша поднял камушек, прицелился в гущу серебра на воде, но камушек не долетел, стукнулся о деревянные мостки возле берега. Там какая-то женщина полоскала белье. Она, видимо, испугалась, посмотрела на Чапаева недовольно, быстро надвинула цветастый платок на глаза и снова зашлепала тряпкой по воде.