Шрифт:
Поваренок привел их на кухню. Стены каюты были запачканы сажей и чешуей. На длинном столе вдоль стены лежала рыба, большая и маленькая: несколько стерляжек, много окуней и ершей, жирный карась и еще какие-то неизвестные Саше рыбешки.
Мальчик взял карася и разрезал ему живот.
— Карася — в уху? — удивился Чапаев. — Не пойдет! Для ухи подавай мелкоту. Окуней и ершей — в самый раз!
Мальчик отстранил карася, стал чистить окуня.
— Кто же так чистит! — Чапаев забрал у него и нож. — Да ты, как я погляжу, повар совсем неопытный.
— Я не повар. Я просто посудник…
— Посудомойщик, значит? Все одно знать должен, что окуня для ухи чистить вовсе не обязательно. С чешуей он наваристей и клейкости больше. Вот смотри!
Чапаев засучил гимнастерку по локоть и принялся разделывать рыбу. Выпотрошил внутренности, отсек окуню жабры и выбросил их в ведерко.
— А это зачем? — спросил мальчик.
— Иначе бульон с горечью получится. И хозяин снова надерет тебе уши.
Чапаев вымыл распотрошенную рыбу под краном и бросил в котел. Крикнул посуднику:
— Давай сюда соль и лук… А лавровый лист имеется? И его туда же!.. Теперь пусть покипит…
— Вот выручили! — обрадовался посудник. — Уши мои, кажется, остыли. Пойду тарелки расставлять…
Саша с отцом последовали за ним на корму. Посудник ставил перед посетителями тарелки, раскладывал на столах ложки и ножи. Несколько раз он выбегал на кухню и возвращался обратно. Пробегая мимо Чапаева, он приветливо кивал головой и улыбался. Чапаев поманил его пальцем.
— Совет дам. Только ты не обижайся… Ложки надо класть справа. Ножи острием к тарелке обращай. Уж такое правило. Я точно знаю! Как кавалерист с одной стороны на коня садится, так и тут…
— А ведь верно! — вспомнил посудник. — Мне и буфетчик так говорил, да забыл я…
Он принес кастрюлю с дымящейся ухой и стал разливать по тарелкам. По корме разнесся вкусный запах, такой, что у Саши слюнки потекли.
Толстяк, сидевший за столом справа, поднес ложку ко рту и воскликнул:
— Ну и ну! За такую ушицу тебе хоть памятник ставь. Царская уха!
Чапаев весело сощурил глаза и взял Сашу за руку, повел к машинному отделению:
— Оценили все-таки наше рукоделие! — сказал он Саше. — Хоть это и не главное мое занятие, а приятно слышать!
Утром, когда они уже собрались сходить на пристань, маленький посудник разыскал Сашу на палубе и шепотом, как заговорщик, спросил:
— А твой папа где поваром работает? В Москве, да?
— И не повар он вовсе, — ответил Саша. — Разве ты не видишь?
— То, что он в гимнастерке? Ерунда! — отмахнулся парнишка. — У генералов, я слышал, повара в мундирах ходят… Наверное, стыдишься, что отец сам стряпает? Оттого и отнекиваешься. А первоклассный повар, скажу тебе, ценится повыше любого генерала!.. Буфетчик вчера сам нашей ухи отведал. Обещал жалованье надбавить. Потом, может, и в повара переведет. Вот видишь, что значит уха с наваром! А ты говоришь, он у тебя не повар. Меня не проведешь — повар повара видит издалека!
Признаться, Саша и сам не ожидал, что отец сумеет приготовить такую вкусную уху.
Лишь позже знакомые люди рассказали Саше, как Чапаев, когда был маленьким, работал за три рубля в месяц в чайной у богатого купца. Там он научился стряпать и торговать, мыть полы и варить уху с наваром. И еще многому другому научился, о чем потом не забывал всю жизнь.
НЕ ВСЯКИЙ АЭРОПЛАН ЖУЖЖИТ
В темном уголке двора, возле груды досок, возвышалась столярная мастерская. Василий Иванович построил ее еще до войны, когда плотничал вместе с отцом.
Земляной пол под верстаком весь усыпан стружками и опилками. На полке вдоль стены разместились рубанки разных размеров — от маленьких, величиной с ладонь, до гигантских, которых не поднять ни Аркашке, ни Саше.
Чапаев взял с полки самый большой рубанок и подошел к верстаку, шаркнул по доске раз-другой… Стружки, кудрявясь, весело вылетали из рубанка и белой пеной падали к ногам. В мастерской медово запахло свежим деревом.
Аркашка и Саша вертелись рядом, подминая босыми ногами мягкие стружки.
— Что, чапаята, не пора ли вам с рубанком познакомиться? — спросил отец. — А ну-ка!
Он подвел Сашу к верстаку и показал, как надо работать. Потом и Аркашкину руку прижал к колодке. Они стали втроем строгать одну доску. С помощью отца рубанок ходил по дереву легко, оставляя позади себя прямые полоски.
С каждым движением доска делалась светлее, глаже. Лишь кое-где оставались едва заметные шероховатости.
— Теперь подчистим, — отец поставил тяжелый рубанок на прежнее место.