Единственное, что она могла сделать, – это рассказать властям о том, что ясновидение помогло ей узнать, как была убита Перса, поведать о том, как Жан напал на нее и как она ударила его ножом, защищаясь. Она скажет им правду, но, вполне возможно, ее поднимут на смех. Если бы кто-нибудь верил в ясновидение, Перса давно стала бы богатой.

Ее единственной защитой была правда.

И никто никогда ей не поверит.

Плантация Моро под Новым Орлеаном

Дом не таил в себе ничего страшного, но в нем царила непонятная извечная печаль, обволакивающая его, словно испанский мох, покрывающий стволы огромных дубов, растущих по всей усадьбе. Особняк был возведен в стиле западных штатов: двухэтажная оштукатуренная снаружи постройка из деревянных балок и кирпича, окруженная широкой галереей под сенью покатой крыши. Два этажа, полные тишины, непримиримых противоречий и мстительной ярости.

Сидя на широком балконе второго этажа и внимательно оглядывая посыпанную мелким ракушечником подъездную аллею, Корд Моро высоко поднял хрустальный бокал, без слов обращая свой тост к девушке, которую никогда прежде не видел и надеялся никогда не увидеть.

Великолепное дедовское бордо, которое молодой человек позволял себе употреблять в неограниченных количествах, притупило все чувства, и Корд всматривался в темноту, куда едва доходил струящийся из окон свет и где поблескивала плотная завеса, сотканная из дождя.

Он никогда не злоупотреблял молитвами и привык полагаться на волю случая, хотя большую часть его жизни удача отнюдь не сопутствовала ему. Но теперь, когда минута проходила за минутой, а его нареченная невеста не появлялась, он испытывал все больший оптимизм, веря, что фортуна повернется к нему лицом.

Корд поднялся и пошел к деревянным перилам, стуком каблуков почти полностью заглушая шум дождевой воды, стекающей с карнизов галереи. Пьяно прицелившись, он поставил свой бокал на перила и обеими руками вцепился в мокрую перекладину. Наклонившись вперед и подставив лицо дождю, молодой человек с радостью ощутил, что приносящий эту непогоду ветер усиливается.

Перед домом, до дороги Ривер Роуд и дамбы, которая удерживала Миссисипи в русле большую часть года, раскинулся добрый акр прекрасно ухоженной земли, где росли огромные дубы, ореховые деревья и магнолии. Корд закрыл глаза, не желая видеть эту ночь, дождь и пляшущие блики фонарей, моля Бога научить его, как с легкостью вырвать из души боль, поселившуюся где-то внутри и становящуюся нестерпимее с каждым ударом сердца.

Сегодня вечером должен был венчаться не он, а Александр. Именно Алексу Моро, его двоюродному брату, предназначались и невеста, и большая часть наследства Моро, и плантации. Алекс действительно заслужил все это. Но энергичный, уверенный в себе Алекс, самый любимый из наследников Генри Моро, был мертв.

И Генри Моро, их дед, намеревался заставить Корда за это заплатить.

Воспоминание об Алексе – таком, каким Корд видел его в последний раз, – вечно будет преследовать его. Оба они находились в городской резиденции Генри Моро на улице Ройал: угроза желтой лихорадки, каждый раз охватывающая город в летнюю жару, наконец отступила.

В тот день, две недели назад, Корд, как обычно после ночи, проведенной в Старом Дворе за игрой в карты, сопровождаемой обильной выпивкой, проснулся очень поздно. Фостер, прислуживающий ему с самого детства, сначала отчаянно колотил в дверь, а потом, не дождавшись ответа, ворвался в комнату.

Фостер Арнольд был когда-то слугой матери Кордеро. Ни он, ни его приятель Эдвард Лэнг никогда не могли похвастаться тем лоском, каким должны обладать слуги высшей аристократии, поэтому их и отправили вслед за хозяйкой в Вест-Индию, когда она покинула Англию. Четырнадцать лет тому назад оба они вместе с Кордом приехали с острова, где остался его родной дом.

Никогда прежде Корд не видел живого, подтянутого слугу-англичанина таким расстроенным, как в это утро. Фостер стоял посреди комнаты ломая руки. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова.

Пока жив, Корд будет до мелочей помнить это утро. Он снова ощутил, как свело низ живота, когда он отбросил простыни и москитную сетку и свесил ноги с кровати. Сидя на постели, молодой человек, едва прикрыв обнаженное тело простыней, протирал глаза, сознавая необходимость сосредоточиться на том, что – почти безуспешно – пытался втолковать ему Фостер.

– В чем дело?

Раз его разбудили, значит, произошло нечто чрезвычайное. Он никогда не любил рано вставать, даже в лучшие времена. Но хуже, чем сегодня, ему вряд ли могло быть – голова гудела с похмелья.

Фостер только качал головой, прижав руки к груди. Непролитые слезы блестели в его глазах.

Корд чувствовал все нарастающее беспокойство.

– Из-за чего шум, Фостер? Обычно во всех истериках виноват Эдвард. С ним что-нибудь случилось?

Фостер широко развел руки, словно за что-то извиняясь, и выпалил без всяких объяснений: