– Дайте мне метлу, – заявил Непобедимый Джо. – Вымету отсюда эту долбаную вывеску.

Когда Майкл спустя несколько дней рассказывал обо всем этом рабби Хиршу, голубые глаза раввина буквально плясали, а живот сотрясался от смеха.

– Эти гоим просто чокнутые, – сказал он.

Майкл не стал рассказывать рабби Хиршу о том, что некоторые гоим чокнулись на чем-то совершенно ином. В день крушения вывески Непобедимого Джо Майкл, Сонни и Джимми сидели на лестничной клетке у двери на крышу. И Майкл начал понимать, что Джек Лондон имел в виду, описывая, как люди сходят с ума в четырех стенах.

– Ну что, история продолжилась? – спросил Сонни.

– Ты о чем?

– Насчет синагоги. Ты разузнал что-нибудь?

Майкл вздохнул.

– Да нечего там узнавать, – сказал он. – Рабби победнее нас с тобой, Сонни. У него нет ни телефона, ни радио, он живет в одной крошечной комнате, как чертов нищий.

– Может, это для этой, как ее, конспирации.

– Да брось ты, Сонни. Будь там сокровища, он бы уже вынес все в Нью-Йорк, продал и уехал в теплые края. Во Флориду или еще куда-нибудь. Что толку торчать весь день в синагоге, не снимая пальто?

– Чтобы нас одурачить, – сказал Джимми.

– Ты имеешь в виду, чтобы одурачить меня, – сказал Майкл. – Он даже не знает о вашем с Сонни существовании.

– Да какая разница, – сказал Джимми. – Все за одного, один за всех, так?

– Да, но…

Сонни наклонился вперед:

– А может, он и не знает, что там есть сокровища.

Майкл и Джимми посмотрели на него.

– Может быть… может, их закопали или замуровали в долбаную стену или еще куда-нибудь, и прежний раввин знал, где все лежит, или у него была карта либо какой-то шифр, но он помер и не успел никому все это передать. Может, потому рабби ведет себя так, будто ничего там нет.

Майкл остолбенел. Неделю назад это приходило в голову и ему.

– Ну, пусть даже так, нам-то что делать? – спросил он. – Разобрать здание по частям?

– Не, только без крайностей.

– Так что тогда?

– Смотреть надо лучше, и все. Ждать.

Он так это сказал, будто Майкл подтвердил свое участие в заговоре, и Майкл не стал этого отрицать. Промолчав в ответ, он почувствовал себя предателем. Он пришел туда, потому что ему нравился рабби. Нравился его акцент. Нравились проявления его чистого сердца. Нравилось, что тот обращался с ним не как с ребенком и не боялся делать ошибки в языке, который осваивал. Но он не сказал этого Сонни Монтемарано. Он не хотел встать перед выбором между рабби, с которым был едва знаком, и теми, с кем дружил с первого класса. Он промолчал, но знал, что Сонни воспримет его молчание как согласие. Точно так же он согласился и тогда, когда Фрэнки Маккарти сказал ему, чтобы он забыл об увиденном в лавке сладостей мистера Джи. И он промолчал. В любом случае он будет внимателен, и он познакомится с рабби поближе – в этом смысле он может и сдержать свое слово. Но если он не будет ничего видеть, то ему будет и не о чем докладывать Сонни.

После, когда они с рабби приступили к занятиям идишем и английским, Майкл ни слова не сказал о Сонни и слухах про спрятанные сокровища. Вместо этого он привел рабби в полный восторг, посчитав на идише от одного до пяти. Он рассказал рабби о своих домашних заданиях, и тот посоветовал ему «учиться, учиться и еще раз учиться», и Майкл вспомнил о словах мамы насчет того, что евреи всегда выполняют домашние задания и, возможно, их ненавидят именно из-за этого.

Рабби внимательно слушал рассказ Майкла о его матери и о том, как она приехала в Нью-Йорк из Ирландии после смерти бабушки в далеком 1930 году и как она пару лет спустя встретила на танцульках Томми Делвина – то немногое, что Майклу было известно из их истории. Томми Делвин, его отец, был из Дублина, но он настолько любил Америку, что записался в армию задолго до призыва. Он также был сиротой, как и мама, объяснял мальчик; поэтому ему не довелось увидеться со своими дядями, тетями и двоюродными братьями-сестрами.

– Во всем мире есть люди, у которых нет ни двоюродных братьев и сестер, ни дядь и теть, – сказал рабби. – Но твоя мать у тебя имеется. Тебе повезло.

Майкл не стал рассказывать рабби также и о мистере Джи, и о Фрэнки Маккарти и других событиях, случившихся на Эллисон-авеню. Однажды субботним вечером снова случился сильный снегопад, хотя и не такой сильный, как рождественская метель. В послеобеденное время местные мужчины пили и пели песни в заведении Кейсмента, которое было названо в честь ирландского патриота по имени Роджер Кейсмент (точно так же, как Коллинз-стрит была названа в честь Майкла Коллинза, еще одного мученика-ирландца). В ту ночь, прежде чем отойти ко сну, Майкл взглянул на желтые окна салуна – сквозь заледенелые стекла видны были только мужчины. Женщин внутри не было. И он подумал: у мамы нет мужа, а у тех мужчин нет жен. Арифметическая задачка не складывалась. Она красивая. Умная. Работящая. Почему кто-нибудь из них не пригласит ее посмотреть фильм в «Грандвью»? Почему даже на чертовы танцульки никто не приглашает?

Утром на Коллинз-стрит собралась большая толпа, рядом стояла полицейская машина с открытыми дверями. Майкл побежал туда. Один из копов в форме приказал ему отойти, а какая-то женщина взяла его за руку и оттащила в сторону: не смотри туда. Но он все уже разглядел – увидел замерзшее тело старика, втиснутое между двух покрытых снегом автомобилей. Майкл заметил даже гнилые коричневые зубы в его открытом рту. Бесцветные глаза были широко раскрыты и выражали испуг. В ноздрях виднелись замерзшие сопли. Кто-то сказал: Шилдс его фамилия, офицер. Джек или Джимми, не помню. Пьяница с Хука. Полицейский все записывал в блокнот. Майкл уставился на мертвеца: руки того полусогнуты в локтях, одет явно не по сезону – интересно, есть ли у него жена, дети?

А затем он мысленно наложил на лицо мертвеца лицо своего отца, и его унесло из Бруклина. Он попал в промерзлый лес где-то в Бельгии и увидел отца, распластанного на снегу. Вокруг стояли деревья со срезанными верхушками. И подбитые танки, покрытые снегом. Солдаты наклонялись к нему, чтобы заглянуть в лицо. «Не смотри туда», – сказал все тот же женский голос посреди бельгийских снегов, но женщин вокруг не было. Майкл смотрел в глаза отца. Эти глаза видели его, узнавали его, просили о чем-то, будто пытаясь сказать словами. А потом его не стало, и Майкл снова оказался в Бруклине.