— Поставьте-ка самовар, — попросила Саша, чье настроение мгновенно стало просто чудесным. — Выпьем с вами чаю. Я намерена дождаться, пока действие мази не пройдет.

Он скрылся на кухоньке, и оттуда донесся его повеселевший голос:

— Вы, Саша Александровна, лиса. Я начинаю понимать Александра Васильевича и тоже готов плясать под вашу дудку. Как это у вас выходит?

— Совершенно не понимаю, о чем вы говорите, — отозвалась она с легкой улыбкой и замолчала испуганно.

Именно таким тоном говорила Груня, когда строила глазки лотошникам.

В шестнадцать Саша упражнялась кокетничать на одном из корнетов кавалерии, но дело кончилось дурно: отец едва дух из незадачливого ухажера не вышиб.

В семнадцать ей под руку попался молодой унтер-офицер с роскошными пышными усами. В ту зиму он часто приезжал к Лядовым, и короткие случайные встречи, полные тихих вздохов и робких улыбок, удалось скрыть от отцовского взора, но к весне Саша убедилась: офицер был непроходимо глуп, к тому же чванлив.

Конечно, она знала наперед, что волей отца замужество ей не светит, и считала столь нелепую прихоть проявлением самодурства, к которому временами были склонны все Лядовы. Порой короткая встреча с красивым служивым пробуждали в Саше некое смущение и волнение, но никогда в жизни ее покой не тревожил человек, у бедра которого не было шпаги.

И вот — нате! — она говорит Груниным особым голосом с собственным управляющим, который прямо сейчас похож на хрюшку!

Пребольно ущипнув себя за руку, Саша свела брови и пообещала себе не улыбаться более Михаилу Алексеевичу и не касаться его даже случайно.

«Что это за вольности такие, Александра Александровна, — мысленно отчитала она себя, — что за глупости. Оставьте почтенного вдовца в его печалях, пока он не счел вас взбалмошной ветреницей».

— Что с вами, Саша Александровна? — удивился Михаил Алексеевич.

Будто в подтверждение ее размышлений он нес совсем небольшой самовар, из тех, что модно было называть «отрадой холостяка».

Саша тихонечко перевела дух.

Вот оно и правильно.

— А может, этот Плахов и сам больше не явится, — проговорила она сдержанно, — уж больно мы ему прием оказали неласковый.

— Явится, непременно явится, — рассеянно возразил Михаил Алексеевич и пояснил, поймав ее удивленный взгляд: — Ну посудите сами, зимой в деревне такая скука, что любым соседям обрадуешься. Но есть такие отворотные травки… — тут он задумался, глядя на расписные чашки и явно не видя их.

— Опять к ведьме побежите? — вспылила Саша. — Что это за зарок такой вы дали? Разве можно целую жизнь прожить, никому не навредив? Да вот на днях вы очень даже навредили Мелехову, и что же, раскаялись? А если меня убивать будут, так и будете в стороне смотреть да умолять душегубов сжалиться? По мне так это самые настоящие слабоволие и трусость. Чистеньким хотите в рай проскочить?

— Ну пока вашей жизни ничего не угрожает, — ответил он хладнокровно, нисколько не впечатленный ее пылом. — И, к счастью всех неприятных соседей, вы тоже дали зарок не хвататься за шпагу. Авось округа и не опустеет к весне.

— Все шутите? — мрачно отозвалась она и потянулась за сушками. — Никак я вас не пойму, Михаил Алексеевич. Будто всю жизнь хотите прожить, забившись в нору.

— Из норы, Александра Александровна, меня как раз недавно и вытряхнуло, — усмехнулся он, отчего безобразное лицо стало еще более безобразным. — А хотите, выпишем паркового садовника? Иноземного? Или вот Александр Васильевич сказывал, что один помещик в своей усадьбе настоящий театр устроил. Хотите театр?

— Театр? — повторила она оскорбленно. — Тратить свое время на чужие кривляния? Избавьте меня от таких затей, Михаил Алексеевич. Там все сплошь понарошку и все неправда. Или вот теперь модно петь во всю глотку, и все о страданиях. Бывали мы на таких зрелищах, при дворе очень к ним приохотились. Ни слова не разобрать, а о чем страдают — в отдельных бумагах писано. Я едва не уснула, отцу приходилось дергать меня за волосы! А садовника выпишите, если охота.

И они погрузились в дела усадьбы — Саша только потом и поняла, как ловко ей зубы заговорили.

Наутро, взбудораженная сверх всякой меры, она вскочила ни свет ни заря, облачилась в мужской костюм, сама заплела себе косу. На кухне истопник закладывал дрова в печь, а Аннушка ставила тесто, но Саша испросила у нее вчерашнего хлеба, куснула горбушку, хлебнула ледяной, только принесенной воды и помчалась будить Михаила Алексеевича.

Однако Шишкин уже оседлал лошадей, взяв тех, кто поплоше, чтобы не искушать цыган, а Семенович, похожий в мохнатой дерюге на лесовика, о чем-то тихо говорил с Михаилом Алексеевичем.

— Так и знал, что вы не утерпите досветла, — с улыбкой приветствовал последний Сашу, подводя к ней покорную старенькую Полушку.

Он протянул руку, чтобы помочь ей сесть в седло, и она приняла ее с холодным равнодушием, как и положено приличной дочери атамана.

— Между прочим, — глядя на него уже сверху, сообщила Саша, — это императрица ввела в женскую моду мужские наряды!

— Да что вы говорите, — хмыкнул Михаил Алексеевич, и только тогда Саша поняла, что седло-то под ней мужское. От такой предусмотрительности стало жарко.