— Соврать-то недолго, — ответил он со вздохом, — врать-то я научился в последнее время.

И столько огорчения было в его лице и голосе, что Саша не удержала улыбки.

— Вы самый простодушный соглядатай на свете, — заметила она, — ума не приложу, как это канцлеру вообще в голову пришло использовать вас в таком качестве. Или же, напротив, самый коварный — и в этом случае вы станете мне хорошей наукой.

— Более всего я хочу стать вашим другом, — твердо произнес Михаил Алексеевич, открыто глядя Саше в глаза, и она невольно вздрогнула, вспомнив его горячее дыхание на своих пальцах.

В эту минуту утрешняя возня в снегу показалась пустой, нелепой.

Вдруг Михаил Алексеевич вовсе не считал ее ничтожной, бессердечной и слабой? Вдруг в злосчастьях своих он уверовал, что его всенепременно выбросят из дома, как шелудивого пса? Привык к бедам и одиночеству, не находя ни дружеской поддержки, ни протянутой руки?

— Милый мой, — произнесла Саша с состраданием, нисколько не возмутившись этой фамильярности. Дружить с наемным управляющим? И что в этом такого? Она Лядова, а не какая-нибудь графиня, может позволить себе что угодно. — Верьте мне: я вас в беде ни за что не оставлю.

Он резко отвернулся, глядя на черные, зловещие голые ветви деревьев.

И Саша тоже молчала, растерявшись от невольной торжественности своих слов.

Кобыла опять всхрапнула, и Михаил Алексеевич пришел в себя.

— Саша Александровна, — начал он задушевно, — я вот что подумал… Только вы оставайтесь, пожалуйста, спокойной, а то знаю я вашу манеру — сначала драться, потом разбираться.

— Да говорите уже, — хмуро поторопила она, не слишком довольная этим упреком.

— Если Лядовы настолько влиятельны, если они опора и защита трона, то ведь канцлеру было не резон мешать браку дочери и сына вольного атмана. Александр Васильевич, конечно, не великий князь, но и не сильно меньше. А тут и девочка на сносях. Обвенчал бы он молодых, и никакая вражда бы ему в этом не помешала. Так канцлер упрочил бы свое положение, а не пошатнул его.

— И что вы хотите этим сказать? — медленно переспросила Саша.

— И сам не понимаю, но уж больно нескладно выходит.

— Нескладно, — согласилась она, кусая губы. — И зачем меня убивать при рождении? Мало деревенек, куда можно спихнуть неурочного младенца? К чему лишний грех брать на душу?

— Если там еще осталась душа, — угрюмо пробормотал Михаил Алексеевич.

Саша немедленно вспомнила: и его собственная душа под властью проклятья, и все становится только хуже, раз даже лошади встают на дыбы.

Опасность, которую нельзя встретить со шпагой в руках, была в диковинку, но Саша велела себе не унывать.

Никто — ни великие канцлеры, ни их страшные колдуны, ни черти, ни вольные атаманы — впредь не посмеют обижать человека, которому она пообещала свою защиту.

К усадьбе Гранин подъезжал в смятении — утренний конфуз со взбесившейся лошадью, должно быть, изрядно напугал дворню. Как-то теперь на него будут смотреть? Со страхом и ненавистью?

Он ведь даже не сможет объясниться, уж больно невероятной и дикой была его история.

Мучительно ломило в висках, от холода все тело стало будто стеклянным, с непривычки к верховой езде болела спина и все, что ниже, и кобыла под ним проявляла все больше раздражения, и Гранин боялся, что вовсе не доберется сегодня до конюшни.

Однако вот она, подъездная аллея со стройными рядами строгих голых деревьев, уже было видно несколько струек дыма от дома и пристроек, еще несколько мгновений — и Саша Александровна легко слетела с лошади, бегом направляясь к широким ступеням.

— Груня, — кричала она, расстегиваясь на ходу, — Груня, поди сюда!

Двери за ней захлопнулись, а Шишкин держал лошадь Гранина под уздцы, помогая ему сползти вниз.

— Иваныч, — неловко попросил он, наконец ощутив под ногами твердую землю, — подготовь упряжку — нужно будет привезти из города модистку для Саши Александровны, мадемуазель Вебер. Она живет на Гороховой улице. Вместе со всеми котомками.

— Привезем, барин, — охотно откликнулся Шишкин, и Гранин наконец поймал его открытый, хитрый и ясный взгляд. Не было там ни ужаса, ни неприязни, ни жалости. — А ты ступай-ка на кухню, вон замерз как, чисто сосулька! Пусть тебя бабы горячим сбитнем напоят.

— Послушай, — мучительно начал Гранин, — то, что было утром…

— Тю, — перебил его Шишкин, — думаешь, я первый раз вижу человека, от которого лошади бесятся? Эка невидаль! Да у нас на заставах был солдат, который весь шерстью покрылся и жрал только сырое мясо. Зубы были — во! В полнолуние выл, как шакал…

— И что с ним случилось после?

— Знамо что, помер, сердешный!

Лицо Гранина разочарованно вытянулось, и Шишкин засмеялся, похлопав его по плечу:

— Снарядом голову оторвет — кто угодно помрет!