— И вы даже пытались меня утешить, подсунув липовое письмо, — припомнила она, снова посмотрела на Гранина и прошептала: — Какое чудо! Я ведь помню эти волосы белыми, как лунь, а это лицо — усыпанным морщинами…

— Я ведь все тот же старик, — проговорил Гранин чуть виновато.

— Да, очевидно, — вздохнула Саша Александровна, — от этого у меня будто в глазах двоится. И в сердце тоже. Лекарь стал для меня кем-то вроде ангела-хранителя, поразил своим чувством долга. Он ведь спас младенца вопреки воле канцлера, понимая, что последует что-то страшное. И принял свое заточение со смиренным достоинством, а когда встретил того самого злополучного младенца, то не позволил себе ни малейшего упрека и не потребовал какой-либо платы. То есть все это были вы, конечно, — Саша Александровна смахнула слезинки с глаз и засмеялась: — Видите? Я все еще сбиваюсь. Вы, добрый лекарь, были не похожи на нас, Лядовых. В моей-то семье ни смирения, ни покорности. Я много раз видела, как дед, а потом и отец судили своих людей за проступки, и они были справедливы, но не было в них милосердия. Милосердие я познала с вами.

— Саша Александровна… — начал было он беспомощно, совершенно растерявшись и огорчившись от этой исповеди. Ему не хотелось примерять на себя роль ни ангела, ни хранителя, поскольку он не ощущал себя ни тем, ни другим.

Грешником себя ощущал этим утром Гранин.

— Подождите, — попросила она, — пока я скажу, раз уж собралась с силами. Михаил Алексеевич, мой молодой управляющий, был иным. В вас уже не было того света, который исходил от лекаря. Но была скорбь, были отчаяние и некая сломленность. О вас больше не хотелось греться, но хотелось вас — отогреть. Однако даже в таком состоянии вы упрямо продолжали заботиться обо мне, а потом и вовсе заявили, что уйдете вместе со своим проклятием прочь!

— И вы меня изваляли в снегу.

— Изваляла. Я же не поп, чтобы умело наставлять на путь истинный заблудшие души!

— Очень уж все запутано, — вздохнул Гранин, не представляя себе, как бы сам на месте Саши Александровны распутался. Положение дел казалось ему тупиковым.

— Запутано, — не стала спорить она и улыбнулась с неожиданной беззаботностью. — Но отчего же так хорошо, Михаил Алексеевич?

— И верно, отчего же так хорошо? — ответная улыбка вспыхнула на его губах будто сама собой.

Стало тихо. Они оба смотрели друг другу в глаза и молчали, наслаждаясь мгновением покоя и согласия.

Застонали половицы в коридоре, скрипнула дверь, Марфа Марьяновна спросила грозно:

— Ну и чего ради, девонька, ты опять расстроила гувернерку? Каждый день у нас потопы да слезы! Сколько валерианы мы на эту нервную барышню перевели, подумать страшно.

Саша Александровна отмерла, моргнула и пояснила с гримаской:

— В город ей надо, совсем Изабелла Наумовна в нашей деревне зачахла. Так ведь нет, вбила себе в голову, что не может меня оставить без присмотра! Может, разозлится как следует да уедет?

— Эку дурь ты опять придумала, — неодобрительно проворчала Марфа Марьяновна, — любит она тебя, бестолковку, а ты: разозлится! И что это за разговоры про тайное венчание?

— Ну и слух у тебя, нянюшка, — уныло протянула Саша Александровна, явно расстроившись из-за полученного нагоняя. — Я поговорю с Беллой Наумовной, не брани хоть ты меня.

— Сбежишь с управляющим, — упрямо гнула свое Марфа Марьяновна, явно придавшая этим словам важное значение, в отличие от Изабеллы Наумовны, — и я тебя лично выпорю. Крапивой.

— Так ведь зима же!

— Значит, можжевельником. И не посмотрю, что ты уже вымахала!

Произнеся эту угрозу, Марфа Марьяновна степенно покинула конторку, так ни разу и не взглянув на Гранина. Очевидно, кормилица была уверена, что лишь решения ее воспитанницы ни за что не перешибить, а сам кавалер сбоку припека. Гранина это и позабавило, и умилило сразу: ох и крут лядовский нрав, ох и хорошо знает Марфа Марьяновна атаманову породу.

Саша Александровна обескураженно смотрела на закрывшуюся дверь.

— Ну чисто охотничья гончая, — пробормотала она, — если встала на след, пиши пропало!

Гранин наклонился вперед и осторожно взял ее за руку. Она вздрогнула, но отнимать ее не стала.

— Да только права старушка кормилица, — сказал он и мысленно попросил у Саши Александровны прощения, понимая, что ведет их обоих на опасный путь, — бежать и тайно венчаться мы не станем. Я буду просить вашей руки у Александра Васильевича.

Она смотрела на него своими черными жгучими глазами, ставшими вдруг глубокими, бездонными, и молчала.

— Я буду просить вашей руки, Саша Александровна…

И земля задрожала под нею.

Замуж?

Саша и не думала о таком всерьез — ведь отец с ранних лет говорил, мол, не нужен ей муж, у его дочери иная судьба и ни за что он не отдаст ее чужому человеку, которого следовало бы почитать до конца дней.

Даже когда она шутила за столом о побеге и тайном венчании, это была лишь пустая болтовня, беззаботная и бездумная. Даже когда отбивалась от Марфы Марьяновны с ее можжевеловыми угрозами, то не всерьез это было!