Лея (поворачивается и шепчет). Симон, рожать еврейских детей надо сейчас, именно сейчас.

Симон (помолчав, тоже шепотом). Почему?

Лея (отворачивается). Не знаю, но я это чувствую.

Симон. Невероятно, просто невероятно! Она не знает, она чувствует. Чудо на плато Тысячи Коров. Лея Зильберберг, урожденная Шварц, порывает с эндемическим атеизмом, слегка подкрашенным эмпирическим коммунизмом, и вновь открывает для себя веру своих предков, охваченная чувством единения со всей еврейской нацией! Аллилуйя, аллилуйя! Хайре, еврейка! Ладно, ладно, допустим, дети нужны. Чтобы продолжался весь этот бардак, допустим… Но почему обязательно еврейские дети? Почему, если никто этого не хочет? Зачем настаивать? Так навязываться — это некультурно и опасно для здоровья. Я уже не могу без дрожи видеть букву «ж» в газете… Мне везде мерещится слово «жид». Что это за болезнь, Лея, кто меня от нее вылечит, кто? И почему? Почему они везде лепят ярлык еврея? Нам на документы, на грудь; почему они только об этом и говорят по радио, в газетах? Что они этим хотят сказать, в конце-то концов? Что это должно означать? Вот увидишь, скоро даже куры в курятнике будут справляться, прежде чем снестись: «Куд-куда, куд-куда! Знать, яичко для жида?» И они будут высирать для нас тухлые яйца с выгравированным готическим шрифтом словом «жид» на скорлупе, яйца без белка, без желтка. Яйца с говном, квадратные, не влезающие ни в одну подставку, а всякая деревенщина будет продавать нам их на вес золота.

Лея (укутывается в одеяло, собираясь заснуть). Остальное ты споешь мне завтра. Спокойной ночи.

Симон. Вот-вот, спокойной ночи! (Пауза.) Что значит: «Я поговорю с доктором»?! Ты его знаешь, этого доктора? Ты его знаешь? (Молчание. Лея не реагирует. Симон, допив из горлышка содержимое бутылки, ложится в постель.) Во всяком случае, ты права, нет необходимости будировать проблему крана, пятьдесят процентов из ста, что водопроводчик не понадобится. Это разумная пропорция, или нет? Будем надеяться!

Лея (после паузы, не оборачиваясь). Она сказала, что будет мальчик.

Симон. Кто это сказал? Твоя мать?

Лея. Нет, твоя невестка.

Симон. Моя невестка?

Лея. Невестка Мори.

Симон. Но что она в этом понимает? Что она понимает?

Лея. Она говорит, что если живот весь торчит вперед, как снаряд, — значит, это мальчик.

Симон. Снаряд или не снаряд, у меня один шанс из двух! И пусть никто не дурит мне голову! Мне это, наконец, надоело. Один шанс из двух, и все. Или я больше с вами не играю. (Гасит свет, ворчит.) Мне кажется, Лея, что липовый чай меня возбуждает. Я в таком напряжении, в таком напряжении. И опять не могу заснуть.

Симон. Нет, нет и нет, черт побери, черт побери! Она нам Морисетту разбудит! Лея, сделай что-нибудь!

Морисетта (из-за перегородки). Я не сплю, Симон, я не сплю.

Лея (встревоженно). Что такое, моя дорогая? Что-то не так?

Морисетта. Я высиживаю. (Пауза.) Я чувствую, как они шевелятся.

Симон (в ужасе, обращаясь к Лее). Что она несет? Что это с ней?

Морисетта. Близнецы, Симон, я надеюсь, что будут близнецы!..

Симон. Она похожа на тебя, Лея. Не успела родиться, а уже чувствует, что ночью надо плакать, хотя и не знает почему. (За стенкой кто-то встает, берет ребенка на руки, ласково успокаивает. Симон прислушивается.) Вот, немножко тепленького молочка, больше не бо-бо, баю-бай, маленькая.

Лея. Что ты делаешь?

Симон. (спешит). Мерзну. (Подходит к окну и открывает ставень. Слабый утренний свет проникает в комнату.) Светает.

Симон. Ты что?

Лея. Заварю тебе липовый чай.

Симон. Брось, брось. Сейчас папаша Мори придет.

Лея (ставя воду греться). Я не отпущу тебя, если у тебя в животе не будет чего-нибудь горячего. (Симон сосредоточенно умывается. Лея отодвигает лежащее на столе белье, ставит два стакана и спрашивает.) Симон, ты уверен, что поступаешь правильно?

Симон. Не знаю. (Пауза.) Это моя первая война, Лея, где я играю роль дяди и козла отпущения. (Она машинально укладывает в рюкзак какую-то одежду, оставшуюся складывает в чемодан.) Я ведь отвечаю за него, да или нет?