А добряки горожане, протирая очки мягкой фланелькой, тянутся за кошельками, бумажниками и портмоне.

А напрасно. Наденьте очки и внимательно всмотритесь в якутала. Вот он лежит, знакомый вам «стрррадающий брат»! Не ахайте, не звоните в неотложку, не кричите интеллигентными голосами, что ему плохо. Нет, ему слишком хорошо. Он лежит пьяный, как сама грязь. Он пил не ядовитую, как циан, самогонку, а хороший коньяк и закусывал его не каменным черным сухарем, а красной и белой рыбой.

Цела, цела дратва якутала! Обиталище его уставлено стильной мебелью. Есть у него и радиоприемник. А насчет супони и прочих недоуздков и говорить не приходится, ибо мощный мотоцикл он предпочитает любой архаической тягловой силе.

Зайдите к якуталам и убедитесь. Послушайте их радиолы и сыграйте на их роялях. Не жалейте их. Они этого не стоят. Это они, тунеядцы, сознательно разваливают белоушский колхоз, разрушают мосты и срезают нипеля у комбайнов, а потом едут якуталить. Это они, пользуясь исконной добротой наших людей, остервенело требуют субсидий, подачек и пожертвований.

Вернемся, однако, к нашему усатому вокзальному незнакомцу. Как выяснилось в линейном отделении милиции, он, конечно, не Шуйский, не Василий Иоаннович. Но, как ни билась милиция, установить, кто он именно, не удалось. Вид у него был настолько грустный и «погорельский», что сердца у милиционеров начали подозрительно таять, и захотелось отпустить Лжевасилия восвояси…

А зря. Не надо сердцам таять. По якуталу и так одно место плачет, не столь отдаленное. Куда и надо его без всякого либерализма отправить, так как он вполне подпадает под соответствующие статьи уголовного законодательства.

ТРЯСУНЫ

— Уж вы, Питирим Иванович, — сказал заведующий клубом Баранинов, — похлестче их, дьяволов. Говорят, сектанты в нашей деревне появились. Пятидесятники и даже трясуны…

— Будьте уверены! — усмехнулся Мухоморов. — Так прочешу, вовек не забудут.

Заведующий клубом и лектор прошли на эстраду, где стояла небольшая трибуна. Поскольку после лекции предполагалось кино, зал был набит до отказа.

— Тема лекции, — произнес Баранинов, — «Мракобесие религиозных сектантов».

Недобро улыбаясь, Мухоморов взошел на трибуну и начал:

— Товарищи! В дни прогресса грустно наблюдать, что нет-нет да и высунет кое-где голову звериная гидра сектантства… Как известно, — нахмурился лектор, — сектанты отличаются особым, товарищи, коварством и злобой…

Оратор сделал паузу, во время которой взгляд его встретился со взглядом здоровенного рыжего парня из первого ряда. На лице у того было написано негодование.

«Ну и рожа! — подумал Мухоморов. — А уши-то, уши!»

— Нет, товарищи, такого злодеяния, — повысил голос лектор, — перед которым остановился бы сектант в достижении своих подлых целей…

«А кулаки!..» — внутренне ужаснулся Мухоморов и продолжал:

— Порой они стремятся прямо-таки к физическому уничтожению своих идейных врагов — лекторов, агитаторов, дружинников…

По телу рыжего парня прошла драматическая дрожь. В глазах закипела ненависть.

«Изувер, — с ужасом догадался лектор. — Трясун. Задушит и спасибо не скажет».

Мухоморов отпил воды и хриплым голосом сказал:

— Изуверы очень агрессивны, товарищи!

Рыжий приподнялся. Во взгляде полыхала фанатическая решимость. В горле лектора что-то тихо квакнуло.

— А вообще-то, — залепетал Мухоморов, — среди сектантов попадаются и хорошие люди. Семьянины… Да, товарищи! — крикнул он в зал. — Есть еще в среде адвентистов седьмого дня честные граждане, которые…

Парень встал, а Мухоморов быстро добавил:

— Являются даже ударниками на производстве…

Мухоморов вытер со лба пот и осторожно покосился на председательствующего. Лицо Баранинова приняло скучное, отсутствующее выражение.

«Крышка, — пронеслось в голове Мухоморова. — Из лекторов вон, из общества вон. Как худую траву».

— Но мы, товарищи, — преданно глядя на Баранинова, продолжал лектор, — должны разоблачать коварные личины…

Зал издевательски засмеялся. Кто-то свистнул в два пальца.

Собрав со стола бумаги, Баранинов, крадучись, пошел из президиума.

«Конец!» — подумал Мухоморов.

— Боритесь, товарищи, боритесь! — крикнул он вслед Баранинову. — Против якобы баптистов и якобы изуверов…

Зал зашумел, и лектор ринулся за кулисы. Баранинова там не оказалось.

— Кудай-то уехал, — ехидно сообщил лектору киномеханик Саулыч. — В производственное управление, должно быть…

Пребывая в полном трансе, лектор вышел из клуба.

Сердце Мухоморова оборвалось: под фонарем на автобусной остановке маячила исполинская фигура. В неясном свете сверкали, словно гири, рыжие кулаки.