— Зачем они? — удивилась женщина из Орла, которая принимала и записывала пожертвования.

— Может, наш солдатик из деревенских захочет их надеть, — не растерялся бедняк. И настойчиво потребовал: — Нет, ты уж возьми, уважь. Или наша копейка щербата?

Едва отговорили его. Он пожимал плечами: чем, мол, не угодил, новые лапти, хорошие.

Груня вздохнула, самой ей нечем помочь Красному Кресту. А ничего б не пожалела, лишь бы люди не страдали. Стать бы поскорей сестрой милосердия, тогда и от неё будет помощь.

Покидая Воздвиженское, она думала: «И тут живут отзывчивые люди, разом все откликнулись. Кто чем рад помочь. — И вздохнула: — Мне-то всё идти да идти, далеко ещё до Москвы, конца-краю не видно. Но всё равно дойду, раз уж мне такое испытание. Дойду», — убеждала она себя.

И стала вновь отмерять вёрсты. С надеждой и верой в свои силы.

ЧУЖАЯ БЕДА

Груня шла от деревни к деревне, от города к городу, и душа её наполнялась любовью к земле и людям. Всё растёт кругом, цветёт, обещает знатный урожай. Всё есть для жизни. Реки обильны — вода в них прозрачная, леса богаты зверем и птицей, дороги не пустынны. То один человек встретится, то другой. Хоть незнакомый, а возьмёт и заговорит, слово скажет приветное, от этого силы прибывают.

Идёт она по Руси, как по родной деревне. В чью бы хату ни постучалась, к самому бедняку, а всё равно накормят, напоят, ночевать пустят. И проводят почётно. Такой обычай на Руси с давних времён.

Груня не отказывалась от еды и не отказывалась от милостыни, которую ей подавали сердобольные люди в дорогу. Видела, не последнее отрывают, есть хлебушек на столе. Так было и в самом начале её пути, и в Орловской губернии. Теперь Груня приближалась к Туле, до неё оставалось вёрст десять.

На реке Тулице среди курганов стояло небольшое село Терехово. Она постучалась в крайнюю избу. На порог вышла женщина средних лет, в чёрном городском платье. Лицо бледное, печальное, седые пряди в тёмно-каштановых волосах.

— Пустите переночевать, — попросила Груня.

— Проходи, — пригласила тихим голосом женщина.

В комнате было четверо ребятишек, непривычно тихих.

— Ваня, разводи самовар, — велела женщина мальчику постарше.

Тот послушно вынес во двор самовар, налил воды, насыпал угольков и набросал сверху шишек.

Кипящий самовар хозяйка сама внесла в дом, поставила на стол, застеленный чистой белой скатёркой, и пригласила Груню пить чай. Ребятишки тоже сели за стол. Все получили по маленькому кусочку сахара и хлеба. Груня тоже, одинаковую со всеми порцию. Пили молча.

«Бедность-то какая, — подумала Груня. — Хлеба по крошечку, не хватит червячка заморить, и тот с лебедой. Точно такой у нас в Матрёновке пекли в неурожайный год после засухи».

— А ты, тётушка… — начала разговор Груня и спросила: — Как звать тебя?

— Александра Максимовна, — ответила женщина.

— Видно, ты, Александра Максимовна, — продолжала Груня, — случайно оказалась здесь. Ты же городская.

— Не совсем случайно, — вздохнув, проговорила женщина. — Здесь мой муж учительствовал. Недавно умер. А сами мы родом из Тулы…

— Мама! — перебила разговор девочка. — Дай ещё кусочек хлебца.

Старший мальчик одёрнул её:

— Где мама возьмёт? Забыла!

Груня даже вздрогнула от таких слов, сразу есть расхотелось. Она вытащила из котомки краюшку хлеба, что ей дали в дороге, и разделила всем поровну.

— Как же дальше жить собираетесь, коль хлеба нет? — с тревогой спросила она Александру Максимовну.

— Не знаю, — промолвила та, подавленно вздохнув. — Скотины у нас нет, зерна почти никакого, картошки немного. Не мне одной, всем сейчас худо. Прошлым летом здесь случилась засуха, всё сгорело. Ни у кого хлеба нет. Терехово наполовину опустело. Кто в город на заработки ушёл, кто побираться в Орловскую губернию. Здешним крестьянам всем несладко, а нам и того хуже. Доживём ли до нового урожая?

Девочка, что просила хлеба, испуганно посмотрела на мать.

— Теперь мы умрём с голоду?

И заплакала, а за ней и остальные дети.

— Не плачьте, детки, не плачьте, — бросилась их утешать Александра Максимовна. — Не умрём, нет. Разве не найдётся нам чего поесть, кроме хлеба? Ведь лето на дворе. Травка всякая растёт, крапива, лебеда. Мы нарвём лебеды, смешаем с горсточкой муки, вкусный испечём хлебушек, за уши не оттянешь.

— У меня от хлеба с лебедой живот болит, — пожаловалась девочка. — Он зелёный и горький.

— А мы его с картошкой съедим, — утешала мать. — Ничего! На миру не пропадём.

Груня тоже утешала детей — мол, что верно, то верно: на миру не пропадёшь. Она задумалась, потом сказала:

— Ты бы, Александра Максимовна, в Тулу вернулась. Всё-таки родные места. Есть там у тебя кто из родни?

— Мужнин брат, деверь, — сказала она и в сердцах воскликнула: — Лучше б его никогда и не было!

Всю её семью обидел деверь, обездолил. Вышло это так. В Туле у Александры Максимовны был свой дом. Но жили они с семьёй не в городе, а в Терехове, где учительствовал муж. После его смерти она собрала свои пожитки, посадила детей на повозку и поехала в Тулу на житьё. Подъехала к воротам, а они на запоре. На крыльцо вышел деверь и сказал: «Дом теперь мой, мне его твой муж продал». И показал поддельные документы. Так и не пустил её в дом.