В раздумье я огляделся вокруг и снова едва не вскрикнул. Шагах в двадцати от меня на берегу светились полосами слабые огни. Это был зеленый и холодный свет.

«Фу, какая чертовщина! Чудится мне, что ли?»

На секунду я зажмурился, открыл глаза: полосы светились на том же месте. Тогда я оглянулся на Шубку, спокойно лежащую у костра, и решительно зашагал к огням. После нового припадка страха все было безразлично… Шаг за шагом удалялся я от костра, и вот огни у моих ног. Это светятся гнилые стволы старых ольх и осин.

— Еще тебе, дураку! Не пугай сам себя, — вслух пробормотал я и, отломив кусок гнилушки, понес его к костру.

В ярком свете костра она померкла и выглядела куском обыкновенной красноватой древесной гнили с белыми прожилками. Я спрятал гнилушку за пазуху, отвернулся от огня, заглянул. Она светилась тем же фосфорическим мягким светом.

Я подкинул сучьев в огонь, лег на свое хвойное ложе и совсем спокойно стал следить, как прогорают тонкие сухие веточки, сперва раскаляясь до золотого блеска, потом бледнея, становясь вишневыми и, наконец, превращаясь в трубочки беловатого пепла, а пепел сыплется вниз…

Я проснулся от сырости и холода. Привстал. Костер давно прогорел, едва дымился. Белое утро занималось над болотом. Кричали журавли. Недалеко от костра клубочком спала Шубка. Юрчащие песни дроздов-белобровиков раздавались со всех сторон. А на другой стороне Гривы ясно пощелкивал токующий глухарь. Подальше ему вторил другой, в самом дальнем конце Гривы слышался третий.

«Ток-то где!» — подумал я, прислушиваясь к щелканью ближнего петуха. Вот он издал скрипучий, скрежещущий звук, «заскричичал», как говорил Петр Григорьевич. Дважды басовито кокнула копалуха. Тетерева бормотали, балабонили где-то на сухих релках. Первый лучик солнца пробежал по макушкам сосен. Не хотелось нарушать радости утра выстрелами. Я стал собираться, и Шубка тоже вскочила, потягиваясь, виляла хвостом, умильно поглядывала смеющимися глазами то на меня, то на глухарей, висящих на суку. Вот встала как вкопанная, услышав знакомое пощелкиванье вдали, однако я тут же схватил ее за веревочный ошейник и привязал на поясной ремень. Так было надежнее.

Мне захотелось окончательно убедиться, что ночью на остров заходили лоси. Вскоре Шубка и я наткнулись на свежие следы нескольких лосей шагах в пятидесяти от нашей стоянки. Они вели в противоположную сторону от глухариного тока, туда, где остров удлинялся и переходил в болото. Идя по следам, мы вышли на берег. С этой стороны до противоположных сосняков было ближе. Лосиный след уходил в пойму. Не след, а целая тропа, будто здесь гоняли стадо коров. Я сделал несколько шагов по пойме и с радостью убедился, что кочки стоят крепко, даже не зыблются. Все же решил не рисковать и снова вооружился длинными березами. Переход через пойму в новом месте оказался легче, чем можно было предполагать. Лишь с десяток метров переползал я, опираясь на стволы березок, да и то, быть может, потому, что боялся ровной сплавины. И все же, когда выбрался к соснякам, ступил на безопасную полосу, я оглянулся и вздохнул с несказанным облегчением.

«Выбрался. Прощай, Грива! Хоть и нет на тебе леших, а не очень приветлива ты, — подумал я и спросил себя: — А почему — Грива? А потому, что она все-таки не остров, наверное, а полуостров, и не иначе как леший понес тебя пробираться к нему с самой опасной стороны! Горе-следопыт! Лоси лучше тебя знают, как ходить по болотам. Надо было сообразить, что раз остров вытянут, раз он «грива» — значит, где-нибудь может соединяться с лесом. Не знаешь броду — не суйся!» Такую лекцию прочел я себе, сидя на широкой кочке. А потом мы с Шубкой отправились разыскивать оставленную вчера сумку.

Скажу лишь, что нашли мы не только сумку, а вместе с ней донельзя встревоженного Петра Григорьевича с целой гурьбой колхозников, которые собрались на розыски.

СИНИЧЬИ ПЛЯСКИ

Вы никогда не видели, как синичка пляшет? Сначала я сам думал, что такое бывает только в сказке. Вот однажды вышел я на улицу и остановился у крыльца. До того хорошо было утро: тихое, теплое, прозрачное! И небо над головой необыкновенно яркое, высокое. Справа по горизонту оно подернуто ровной белой тучей, а от края ее словно обрывалась такая бездонная синяя глубь, что страшно было подумать. Вот так бывает на большом озере: сперва идет мелкий и светлый откос, сквозь прозрачную воду видны все камушки, гальки и раковины перловиц, а потом вдруг сразу обрыв.

Я полюбовался небом и вдруг услышал удивительную птичью песенку, будто кто-то шел по улице с ведрами на коромысле, и они, раскачиваясь, мерно скрипели: «Цыпи-цыпи, цыпи-цыпи, цыпи-цыпи». Догадался, что поет синица-кузнечик. Где же она? Я окинул взглядом высокие тополя и увидел птичку на длинном голом суку. Но что это? Не сошла ли она с ума? Синичка прыгала вдоль сучка, поворачиваясь в воздухе кругом. Только хвост мелькал. И все время напевала: «Цыпи-цыпи, цыпи-цыпи».

«С чего бы кузенька так развеселилась?» — подумал я и понял: она радуется концу зимы, как радуется человек, и звери, и, может быть, каждая дремлющая почка. А потом, поглядев вокруг, я увидел, что не одна синичка почуяла весну. Над крышей длинного пятиэтажного дома вились галки и голуби. Должно быть, там уже шла борьба за места будущих гнезд. Галки кричали пронзительно и жалобно: «Кья? Кья?»

«Чья? Чья? Чья квартира?» — словно спрашивали они, а «миролюбивые» голуби даже не думали улетать: «Вот еще! Уступать место каким-то черномазым нахалкам!» Так и улетели галочки ни с чем. А ведь прежде они из года в год жили под этой крышей. Едва стих галочий крик, как ясно послышалось унылое гуркование голубей. А несколько штук слетели во двор, расхаживали у моих ног. И уже ясно было, что голуби разбились на парочки. Вот как усердно кланяется своей подружке толстый сизарь с фиолетовым блеском зоба. Он и хвост развернет, и подбежит, и волчком покружится. Видимо, в марте и голуби по-своему пляшут. Да что голуби! Вот воробьи на акациях совсем с ума посходили: дерутся, чиликают, орут хриплыми, одичалыми голосами кто во что горазд! А иной старый воробей не стыдится, что весь в саже, поднимет хвостик торчком, распустит крылышки и таким гоголем на ветке повертывается. Наверное, думает, что красивее его во всем свете птицы нет.