Первое время птичка дичилась, бросалась на прутья садка или пугливо забивалась в угол. Но корм все-таки брала. «Ничего, привыкнет», — утешался я. Через несколько дней зорянка стала спокойнее. Когда открывали ее клетку, она отходила в сторонку и оттуда поглядывала своими черными блестящими глазами.

Вскоре моя питомица окрепла, повеселела. Больное крыло срослось, и она легко порхала на жердочки.

Когда в клетке меняли воду, она тотчас прыгала вниз, осторожно заходила в глубокое блюдце, и начиналось купание.

Птица плескалась долго и беззаботно. Радужный веер брызг разлетался во все стороны. Наконец мокрая зорянка кое-как взбиралась на палочку, отряхивалась и затихала, время от времени издавая приятный и звонкий свист, какого не доводилось мне слышать у зорянок раньше.

— Что же ты не линяешь, Черноглазка? — спрашивал я птицу.

Мне и это казалось странным. У молодых зорянок к осени на груди вырастают яркие красно-ржавые перышки, а эта как была серой, так и осталась. Тогда я плохо разбирался в птицах.

Птичка склоняла голову набок, весело глядела на меня и начинала смешно приседать и кланяться, дергая хвостом. Конечно, это зорянка, у всех у них такая привычка кланяться и дергать хвостом.

Так и прожила она всю зиму до весны. Наступил март и развесил по крышам льдистые корешки-сосульки. Воробьи, встрепанные и злые, дрались по заборам. Тонко звенел весенний голосок синички-кузнечика. Черноглазка тоже чувствовала приход весны: стала строже, пугливее, а по ночам беспокойно прыгала в клетке. Я не удивлялся: так ведут себя все перелетные птицы весной и осенью. Они летят на родину, и ничто не может их остановить: ни клетка, ни темнота.

Я всегда удивлялся, когда же птички спят, а зорянки в особенности. Это пичуги сумеречные. Днем они поют только в пасмурные дни, а обычно — перед рассветом да на закате. Днем птички кормятся: ищут личинок в лесной подстилке, ворошат опавшие листья. И остается им спать всего-навсего часок пополудни. Забьется птичка в глушь, дремлет одним глазком, а другим-то поглядывает. Заснешь крепко и попадешь в когти к ястребу, в зубы кунице.

В мае от Черноглазки совсем не стало покоя. Она посвистывала всю ночь напролет и хрипло, вкрадчиво каркала. Я решил отнести птичку в лес. Я уже понял, что это, видимо, не зорянка. Но кто живет у меня, так и не мог определить.

Однажды я проснулся очень рано. Еще не взошло солнце, и в комнате было темно. Лишь окна, обращенные на восток, освещались теплым светом зари. Такие же розовые пятна лежали на противоположной стене. Тихо. Что же меня разбудило? Я сел на кровати, прислушался и вздрогнул: в тишине комнаты мощно свистнул, защелкал, залился долгим раскатом соловей.

Откуда? Я озирался по сторонам и, только взглянув на клетку, наконец понял…

«Чип-чип-чип-тют-ю-тю-тю-тю-цви…» — заливалась моя Черноглазка.

Это же соловей! Самый настоящий! И, словно подтверждая мою догадку, птица пела все громче и громче. Казалось, изо всех своих маленьких силенок она благодарила за спасенную жизнь.

НОЧЬЮ

я охотился за утками на мелком степном озере. Почти сплошь заросло оно высокими гривами камыша, и только на середине блестела узкая полоса чистой воды.

Вечером не захотелось мне выбираться на берег — толкать сквозь камыши неуклюжую лодку. Я поставил на воду деревянные чучела уток, подтянул свой челн ближе к тростнику и, опустив по бортам камни, вроде якорей, остался ночевать.

Медленно гасла заря, синело небо. В черной спокойной воде отражались первые звезды. Казалось, что зажглись они глубоко на дне и мерцают тихими огоньками сквозь толщу воды.

Было слышно, как плещется рыба, жуки-плавунцы взлетают с водяных листьев и снова с гудением щелкают о воду. Посвистывает в темноте куличок-улит. В камышах мирно крякают утки. Я слушал ночные голоса и дремал, сидя на корме.

Перед рассветом тревожный утиный крик заставил меня очнуться. Где-то близко захлопали крылья и смолкли.

Отчего беспокоились утки? Кто мог их потревожить? Я всматривался в темноту, прислушивался, но так и не мог ничего понять.

Кругом, как и прежде, сонно шелестел тростник, мелкая рябь постукивала в борт лодки. Сырой ветерок заставлял меня поеживаться. Закутавшись в брезентовый плащ, я ждал, когда наступит рассвет.

Легкая тень мелькнула перед моими глазами, мягкие крылья едва не задели меня по лицу. Темная птица появилась неожиданно и кинулась к чучелам. Я услышал, как острые когти скребнули по дереву. Сова!