— Петр Алексеевич, ты ведь реформы повел в России не просто так, видел, что держава, тебе богом врученная, отстает в экономическом развитии от ведущих европейских стран. Приложил массу усилий, многое из того что ты сделал и ввел больше двухсот лет существовало, а кое-что и потом, после «Величайшей Смуты» восстановилось. Но главное ты так и не закончил — умер и наследника не оставил.

— Как, а сын мой Алексей?! Он умер…

— Ты его казнить приказал, — пожал плечами Павел, и отвел взгляд в сторону — Петр сидел с потрясенным видом, уставившись куда-то остекленевшими глазами. Затем через силу глухо спросил:

— За что я с ним так?!

— Он не хотел реформ, «бородачи» его подучили. Сбежал к цезарю, ты Христом поклялся, что если сын вернется, то позволишь ему пойти в монастырь. И клятву сию не сдержал, поддавшись уговорам супруги, которая родила второго сына, названного Петром в честь тебя. Ты его «Шишечкой» называл, как мне помнится.

— Кто из принцесс моей супругой стала?

— Я жалею, что проговорился, Петр Алексеевич — нет сейчас и не будет того будущего, оно здесь с нами и мы его творим сейчас.

— Скажи, мастер. Знаю, что ты говоришь мне правду, а когда не хочешь, то отмалчиваешься. Поведай о моих ошибках, я знать их должен, понимаешь, чтобы вдругорядь не повторить.

В голосе царя впервые прорвался надрыв, и Павел решился, заговорил, но смотрел в сторону. Он обещал Петру Алексеевичу, что никогда не будет ему врать, но бывают ситуации, когда и правду говорить нельзя — опасна она, как обоюдоострый клинок, порезаться можно.

— Чем-то тебя околдовала чухонская приблудная девка Марта Скавронская, жена королевского кирасира Иоганна Рабе. Вначале под телегами с драгунами спала, потом ее Шереметьев к себе взял служанкой, от него она попала к Меншикову, а тот одной ночью подсунул ее тебе. Вот такие пироги — действительно зачаровала, раз ты через пятнадцать лет с ней венчался, а еще через четыре года собственными руками на нее корону возложил, сделав императрицей. Головокружительная карьера!

Павел замолчал, поднял пальцы, и слуга тут же принес ему раскуренную трубку, такую же царь получил от своего денщика. После долгой паузы, поймав требовательный взгляд царя, он заговорил дальше.

— И жаль — бабы тебя всегда предавали, кроме последней. Анна Монс спуталась с посланником Кейзерлингом, ее братец Виллим стал любовником императрицы — ты голову приказ ему отрубить, заспиртовать в банке и в ее покои поставить. А если бы знал тогда, что именно царица приказала вытравить твой плод у княжны Марии Кантемир, то сам бы за топор схватился. Твои письма остались — вы переписывались обо всем — о реформах, о новых деньгах, о мастерских. Такая тебе жена и нужна была, только опоздал и ты, и она. Мария очень умная была, много читала — ты буквально отдыхал с ней душой, пока в Персидский поход не ушел. Но не успел ты вернуться вовремя, и злодейство пересечь, а княжна сбросила мальчика, стала бесплодной. И любила тебя до конца своей жизни.

— А царевич Петр Петрович?

— И года не прошло с тайной казни Алексея, как умер. Вот и все. А ты, умирая кричал от боли, и не знал кому оставить свою державу, которая стала империей после победы над Швецией в очень долгой войне — сам назвал ее «трех временной школой», ибо шла она 21 год. Вот и все, Петр Алексеевич, но все что я сказал, никогда не будет в твоей жизни — перед тобой чистые листы, пиши на них свою новую биографию.

— Хм, а ведь ты полностью прав, мастер, надо писать свою жизнь с чистого листа, в этом чужом для нас мире, что станет своим, — царь усмехнулся, усы у него ощетинились, глаза заблестели. — Я ведь ничего о том не ведаю, да и не будет этого. Алешку стало жалко, сердце кольнуло, но знаешь, что я тебе скажу сейчас, как на духу…

Петр Алексеевич остановился, посмотрел на обширную бухту — она простиралась внизу, вид с горы Митридат был потрясающий — голубое небо без облачка отражалось на голубой поверхности, на которой словно пенистыми волнами вздувались корабельные паруса.

— Я ведь за топор не зря хватаюсь — поганое это ремесло — быть правителем огромной державы, к тому же с дикими нравами. Тут только головы рубить остается — а если не будешь этого делать, то тебя самого зарежут, а все дела твои похерят! А ведь я не один перемен хочу — ты думаешь «потешные» со мной ради богатства? Так за него жизнь не кладут на поле брани, и лишения не переносят. Они мои единомышленники, я любому доверять могу, жизнь свою их верности вручаю!

— Это я вижу своими собственными глазами, Петр Алексеевич, потому и помогаю в делах твоих. Другой должна быть Россия, совсем иной. И может это погибшее Тмутараканьское княжество, основанное легендарным воителем, князем Святославом, и снова ставшее русским, станет той точкой опоры, что изменит мировую историю. Только на таком фундаменте надо наше царство поставить, чтобы тысячелетия пережило. Но как, прости, тут этого я не ведаю, моих знаний просто не хватает. Но нужно чтобы каждый житель идеей такой проникся, лишь бы она потом к 69 на 69 не была сведена, как в моем мире, вот где все сбрендили.

— Ты каждый раз ухмыляешься, когда цифири года от сотворения мира тебе называют, — Петр впился в него взглядом, — что это тебя так веселит, мастер, неужто цепляет?!

— Если я тебе расскажу, что у нас творится, ты просто не поверишь. Сочтешь, что выдумки это злостные!

— Ты за меня не решай, рассказывай, а я послушаю. Интересно ведь, как в будущем живется и что там происходит.

— Хочешь узнать, но тогда слушай…

Павел никогда таким молодого царя не видел — узнав, что такое «69», и как этим способом «забавляются», глаза из орбит у «шкипера» вылезли, и такой отборной ругани он от молодого монарха никогда не слышал. Пожалуй, таким потрясенным самодержец никогда не был — выругавшись от души, и побесновавшись, Петр сейчас сидел и курил.