Вообще салфеток и салфеточек в комнате много; они белеют повсюду: на столе, на тумбочке, на радиоприемнике «Рекорд», над кроватью. Кроме того, на стене висит писанный масляными красками коврик: две рыжие кошки с малиновыми носами. В углу стоит окованный медными полосками сундук, на нем раскорячился мыльно-розовый однорукий пупс. Михаил Афанасьевич снимает пупса, достает из сундука бритву и долго правит ее на ремне. Бритва сделана из первокачественной златоустовской стали, сработал ее отец Михаила Афанасьевича, потомственный сталевар и на все руки мастер. Вздохнув, Михаил Афанасьевич выдергивает с лысеющей головы волосок, пробует бритву. Надя вносит воду, и он тщательно намыливается, попеременно оттопыривая щеки.

Через десять минут все готово. В зеркале отражается круглое розовое лицо с добрыми голубыми глазами и расплывчатым двойным подбородком. Михаил Афанасьевич отправляется умываться. Он долго фыркает и кряхтит под рукомойником, расплескивая воду и делая «брр».

— Господи, — говорит Надя. — Ты бы поаккуратнее…

— Ничего, — отвечает сквозь фырканье Михаил Афанасьевич. — Подотрешь…

Он наклоняется пониже, чтобы подставить под струйку шею, но тут верхний крючок на его брюках с треском отрывается и падает в миску.

— Вот еще… — бормочет он, придерживая одной рукой брюки, а другой шаря в мыльной воде. — Надя! Пришей-ка, слышь…

Присев на корточки и держа в зубах запасную нитку, Надя пришивает мокрый крючок.

— Фу-у, — отдувается она, распрямившись и выплюнув нитку. — Ну и отрастил пузо…

— А что? — улыбается Михаил Афанасьевич. — Как положено.

— Положено… — передразнивает Надя. — Посовестился бы в свои тридцать пять.

— Должность такая, — смеется Михаил Афанасьевич. — Видала ты тощих директоров?

Он утирается, приглаживает набок волосы. Надя снимает с плиты сковороду со шкварчащей глазуньей. Михаил Афанасьевич садится за кухонный стол и принимается есть.

— Та, рябенькая, — говорит он, наклонясь над сковородой, — та, что на прошлой неделе купили, — несется, нет?

— Шут их разберет, — отзывается Надя. — Сегодня пяток нашла.

— Ну вот… — разочарованно тянет Михаил Афанасьевич. — Это от всех-то? — Он вытирает хлебом сковороду и спрашивает: — А петух ее, это самое… топтал, не заметила?

— А ну тебя! — Надя краснеет. Михаил Афанасьевич заливается смехом.

— Там им, должно быть, холодно, оттого и нестись не хотят. Взяла б сюда, пусть бы под печью посидели.

— Чего не хватало! — огрызается Надя. — И на кой только эти куры, не знаю, — говорит она, наливая в кружку молоко. — Вон на поселке яиц сколько хочешь, хоть тыщу бери, и недорогие.

— Как же, — говорит Михаил Афанасьевич. — Для того я из областного центра уехал, чтоб в сельской местности яички за наличный расчет покупать…

Съев миску густого лапшевника, он выпивает кружку молока, затем горячего мутного чая, и поднимается, с опаской придерживая крючок. Покряхтывая, влезает в пиджак, надевает кожаное пальто с потертыми боками.

— Придется, это самое, кожан обновить, — говорит он, осматривая себя и вдвигая ноги в глубокие суконные боты. — Несолидно как-то получается… Ну, пока!

На дворе морозно и ясно; начался апрель, но весна не торопится. В степи еще лежит снег. В поселке же днем на солнце оттаивает, жирная земля в проталинах заметно дымится — «парует». А к ночи все подмерзает, и утром остекленевшая дорога звенит под ногой.

Михаил Афанасьевич идет посредине улицы, круша ботами ледок на вымерзших лужицах.

Он старается идти неторопливо, слегка подавшись вперед животом, чуть насупившись, не глядя по сторонам, — словом, именно той походкой, какой ходил один знакомый ему руководящий работник. Такую походку он считает наиболее соответственной своему нынешнему положению. Дается она ему нелегко: всю жизнь он ходил скоком, мотал руками. Чтоб отучиться, он теперь засовывает их поглубже в карманы.

Навстречу ему попадаются ребятишки, на бегу они шумно шлепают друг дружку по спинам сумками и портфелями, а завидев Михаила Афанасьевича, умолкают и чинно здороваются. Он степенно кивает в ответ.

Затем его нагоняет Султанбек Танбаев, завфермой из колхоза «Новая жизнь». Поравнявшись, приподнимает лохматый треух и придерживает неоседланного коня.

— Товарищ директор, я к тебе.

— Чего? — переспрашивает Михаил Афанасьевич, не останавливаясь и не вынимая рук из карманов.

— Понимаешь, — говорит Танбаев, пуская коня шагом и все придерживая поводья, — просьба такая, надо солому на ферму подвезти, дай трактор.

— А чего лошадьми не возите? — спрашивает Михаил Афанасьевич, не меняя шаг и не глядя на Танбаева.