Он косится в ту сторону, где приезжие ребята, увязая чуть не по колено, разбирают сцепившиеся зубьями бороны, возятся с ржавыми искореженными плугами. Не хочется думать, что и новую технику ждет та же судьба…

Остановясь у ворот, он наклоняется и долго обскребает щепкой втрое отяжелевшие сапоги. Надо, конечно, поддержать инженера. Парень горячий, пусть нажимает, пока не остыл… Сказать бы ему, чтоб не сдавал, не пасовал. Не пускался бы по течению, как другие. («И я в том числе, и я», — думает Никифор Кузьмич.) Разогнувшись, он говорит:

— Что ж, действуйте, товарищ Ширяев, поддержим… — И, помолчав, добавляет хмуро: — С директором я сегодня же поговорю…

Идя от ворот к конторе, — сторонкой, по слежавшемуся ноздреватому снегу, — он думает о том, что с директорами явно не везет. Прежний был малограмотный, угрюмый, но не дурак, свою выгоду понимал, умел на средней цифре держаться, а этот… В обкоме сказали: человек с дипломом, надо помочь освоиться — советом, стараясь не администрировать, не подменять…

Вздохнув, он поднимается на крыльцо.

Тем временем Ширяев, окликнув заведующего ремонтной мастерской Безладнего, направляется с ним к старым комбайнам, что стоят под самым забором. Присев на корточки, смотрит на сильно прогнувшийся хедер.

— Снегом. Выгнуло. Кажный год, — говорил Безладний.

— Знаете, если б сам не увидел, никогда не поверил бы.

Безладний пожимает широченными плечами. Все у него на редкость крупно — руки, ноги, лицо. Кажется, ему трудно носить пудовый подбородок, — рот у него всегда приоткрыт темной щелью среди сизой небритости. Слова из этой щели выламываются неохотно, поодиночке.

Ширяев приседает у второго, третьего комбайна — всюду хедера выгнулись под тяжестью снега. Заглянув в нутро самоходного «С-4», он останавливается и молча приглашает Безладнего посмотреть. Вся электропроводка снята, — вернее срезана, — и недавно: оставшиеся концы блестят свежей медью.

Пожав плечами, Безладний произносит:

— Раскулачивают. Попривыкали.

— Пойдемте-ка! — с той же краткостью отвечает Ширяев.

Обогнув шеренгу комбайнов, они подходят к отремонтированным автомашинам. Ширяев поднимает один капот за другим. В четвертой — старой трехтонке — на ржавом фоне блока голубеют и ярко краснеют комбайновые провода.

— Чья? — спрашивает Ширяев, будто заразившись у Безладнего.

— Михеева.

— Разыщите.

Присев на подножку, он закуривает, нервно разминая папиросу. Вскоре Безладний возвращается. За ним, сунув руки в карманы залоснившихся ватных штанов, идет Михеев, светловолосый, в короткой стеганке и сбитой на затылок черной кубанке.

— Слушаю вас, — произносит он, остановись и все еще держа руки в карманах.

Ширяев считает в уме до десяти и спокойно спрашивает, кивнув на открытый капот:

— С комбайна сняли?

— С комбайна, — так же спокойно отвечает Михеев.

— Вы понимаете, что сделали?

— Понимаю.

Светлые глаза Михеева напряженно-спокойны. Помолчав, Ширяев говорит:

— По-русски это называется кража.

Кожа на плотно обтянутых скулах Михеева чуть розовеет.

— А простаивать, когда, например, семена вывозить пора, это как по-русски называется? — тихо спрашивает он.

— Так или иначе, кража есть кража.

— Не для себя брал. Для дела.

— Для собственного?

— Для общего.

— Как же для общего, если вы своего же брата комбайнера выпотрошили. Ну пришли бы, сказали…

Тут Михеев срывается. Выдернув из карманов побелевшие кулаки, он говорит:

— Вы, товарищ инженер, без году неделю тут, а рассуждаете смело. Вы на этого идола посмотрите, это ж одно название, что человек. Завмастерской считается, а добейтесь чего-нибудь от него. Он вас обеспечит. Бери, где хочешь, рви, выкручивайся, вот какой тут закон, иначе припухнешь. Кто сумел, тот и съел. А ему с директором — лишь бы день до вечера. Зарплата идет, куры-гуси пасутся… Вы поглядите на это хозяйство ихнее…

— Это хозяйство наше, мы его и будем в порядок приводить, — хмуро перебивает Ширяев. — А с вами, товарищ Михеев, не знаю как. Милиции тут что-то не видно, до нарсуда тоже далеко. Придется своим судом, товарищеским.

Михеев медленно, глубоко вдвигает руки в карманы.

Скулы его бледнеют.

— Что ж, судите, — усмехается он. — Не я первый, не я, видать, и последний… — И помолчав: — Крепко беретесь, товарищ инженер. Только хватит ли силы…

— Хватит. Обещаю..

— Дай бог. Давно ждем. Разрешите идти?