Шрифт:
В детстве, на Волге, купаясь, он часто нырял на выдержку и из упрямства держался под водой так долго, что, когда вырывался на поверхность, никак не мог надышаться.
Так было и теперь. Он несколько раз глубоко вздохнул. В небе висели крупные колючие звезды, а степь за темными крышами была белая, как днем, и теперь особенно отчетливо было видно, как мал поселок и как бесконечно велика степь. Он закурил и прислушался: вдали все так же глухо и ровно постукивал движок.
Спустившись с крыльца, он обогнул угол дома, вышел на дорогу и постоял некоторое время задумавшись, сунув руки в карманы. Потом услышал, как сзади заскрипел снег и кто-то сказал:
— Володя?
Он вздрогнул и обернулся. Невысокий паренек в ушанке с торчащим кверху ухом подходил к нему, вглядываясь.
— Ох, обознался… — проговорил он, подойдя ближе. — Не скажете, время?
— Пять минут первого, — ответил Геннадий Петрович, осветив циферблат огоньком папиросы.
— Батюшки, опаздываю! — сказал паренек. Он торопливо порылся в карманах. — Прикурить разрешите?
В красноватом свете затяжки Геннадий Петрович увидел круглое, совсем детское лицо с длинными светлыми ресницами и носом пуговкой.
— На смену? — спросил он.
— Ага, — сказал паренек. — Опаздываю, медведь его забодай…
Геннадий Петрович, еще сам не зная зачем, пошел рядом с ним.
— Я тут у деда одного на квартире, — сказал паренек, — так у него ходики недобитые какие-то, вместо гири — сковородка. Представляете? — Он рассмеялся. — Вы ведь тоже приезжий, правда?
— Да, — ответил Геннадий Петрович.
— Давно здесь?
— Первый день.
— А я уже целый месяц.
— Тракторист?
— Ага… Пока что ремонтировать помогаем.
— Ну, и как? Управитесь к посевной?
— Должны, — сказал паренек. Он помолчал немного и, шмыгнув носом, добавил: — Для того и приехали.
— Это верно, — сказал Геннадий Петрович.
Улыбнувшись, он оглянулся. Темный спящий поселок остался позади. А впереди, далеко в темноте, светились неярким светом высокие окна машинно-тракторной мастерской, и крайнее слева настойчиво полыхало частыми голубыми вспышками.
1954
ЛЮБУШКА
Они познакомились на первомайском карнавале в парке культуры и отдыха. Был очень теплый вечер; уютные аллеи, посыпанные ярко-красным песком, казались сказочно красивыми. В большой освещенной раковине играл оркестр… На следующий день она вспоминала, с чего началось. Кажется, он сказал ей: «Маска, как ваше имя?» И она ответила: «Долорес» — потому что на ней был испанский костюм с черными кружевами и она не знала никакого другого испанского имени, кроме имени Пассионарии, и произносила его так: «Долорес».
А Наташка, тоже одетая в костюм испанки с республиканской пилоткой, хихикнула и сказала: «Но пасаран», — на что он очень серьезно и уверенно ответил: «Пасаремос!»
На нем не было никакого костюма, то есть был такой, обыкновенный, не маскарадный. Наташка шепнула ей на ухо: «Очкарик, скучняга, ну его!»
И действительно поначалу ей показалось с ним скучновато. Наташку уволок какой-то долговязый и громогласный парень в костюме Александра Невского, оклеенном серебряной конфетной бумагой, и они остались вдвоем и без конца ходили по аллеям, а когда ей захотелось танцевать, то он развел руками и сказал: «Не танцую».
— Это почему же? — спросила она.
— Знаете, не приспособлен как-то, — виновато сказал он. — Да и времени не хватает, чтобы научиться…
Он рассказал ей, что в тридцать девятом кончил институт и вот уже почти два года работает конструктором, работы много, и работа очень интересная, но трудная, совсем неосвоенное дело, приходится читать много специальной литературы, и времени ни на что не остается.
— Ну, мы с вами, как говорится, одного поля ягода, — сказала она, обмахиваясь трескучим веером, хотя ей вовсе не было жарко. — Я ведь тоже в конструкторском работаю, на Двести шестнадцатом.
Он не спросил ее больше ни о чем: о номерных заводах не принято расспрашивать. А она не сказала ему, что работает не конструктором и даже не чертежницей или копировщицей, а всего-навсего машинисткой.
Сначала ее немного погрызла совесть за это, но тут же все прошло: на карнавале не грех и приврать.
И от этой маленькой, неопасной лжи, а может быть и от костюма и маски, она почувствовала вдруг какую-то необычайную легкость, будто это действительно была не она, а другая девушка, умнее, и лучше ее, и красивее. Ей захотелось вдруг закружить этого тихого паренька с темными ласковыми глазами, она повеселела, продела руку с веером под его руку и сказала: