Геннадий Петрович сдвинул на затылок ушанку и осторожно присел на край чемодана. Полустанок уже едва виднелся, но до рощицы было все еще далеко. Он покурил, щурясь от режущей глаз белизны, посмотрел на теряющийся вдали — белый на белом — гребень железнодорожной насыпи.

Тишина была такая, будто все вокруг сговорилось и затихло, чтобы яснее показать ему границу между прежней жизнью и тем, что ждало его впереди.

— Ну что ж, — громко сказал он и прислушался, — посмотрим.

Покачав головой, он поднялся и, расстегнув пальто, снял поясной ремень. Усмехнулся при мысли о том, что сказали бы ребята, увидев его сейчас, и взвалил чемодан на плечо. Так было действительно легче, и он пошел, наклонившись вперед и крепко сжимая руками ремень.

До МТС он добрался в четвертом часу. На крыльце и в полутемном коридоре конторы толпились ребята — видно, приезжие. Он услышал, как кто-то сзади сказал: «Нашего полку прибывает».

Директора на месте не оказалось. Секретарша — некрасивая, веснушчатая, в резиновых сапогах и оренбургском платке, — увидев его, всплеснула руками.

— А за вами на Кучукпай лошадь послали. Ну и путаники у нас!

Она засуетилась, выбежала из-за своей грубо сколоченной загородки и отперла дверь в кабинет.

— Отдыхайте пока что, — сказала она. — Устали, должно быть? Раздевайтесь, у нас тепло…

«Вот ведь меняет улыбка человека», — подумал Геннадий Петрович.

— Спасибо, — сказал он. — Ничего.

В кабинете он сразу уселся на бугристый диван, зазвеневший под ним всеми пружинами, и вытянул ноги. Только теперь он почувствовал, как они гудят. Достав из кармана папиросы, поискал глазами пепельницу. У стола на некрашеном полу валялся раздавленный ногой окурок и несколько обгорелых спичек. Он закурил, поставив на валик дивана приоткрытую спичечную коробку. «Грязновато живут», — подумал он, глядя на пыльные, давно не беленные стены, на стол, заваленный бумажками и покрытый чернильными пятнами.

В дверь постучались.

— Войдите, — сказал он и обернулся.

На пороге стоял Сенька Яшин.

Секунду Геннадий Петрович смотрел, не понимая. В техникуме это был гладкощекий смешливый парень с упрямо торчащей густой щеткой рыжеватых волос. А у двери стоял полный лысоватый человек с жиденькими усиками на верхней губе. И все же это был именно Сенька Яшин, Сенька, Сенечка, и Геннадий Петрович бросился ему навстречу.

Они обнялись, поцеловались и похлопали друг друга по спине.

— Ты что же тут делаешь, бродяга? — спросил Геннадий Петрович.

— До твоего приезда был главным агрономом, — сказал Сенечка, улыбаясь и сжимая руку Геннадия Петровича влажными ладонями.

— Так-так… — растерянно сказал Геннадий Петрович.

«Вот это да», — подумал он. В облсельхозуправлении он слышал фамилию «Яшин», но как-то не обратил внимания, не до того было. Сенечка смотрел ему в глаза внимательно и ласково, все еще не выпуская его руку.

— А ты ничуть не изменился, — сказал он. — Такой же, как был.

— Ну что ты… — сказал Геннадий Петрович. — Мы сколько не виделись?

— Восемь лет, брат, восемь лет… — Сенечка наконец отпустил его руку и провел ладонью по голове, приглаживая набок редкие волосы. — Да ты садись, брат, я слышал, ты пешком шел, у нас тут разве встретят!

Они уселись на диван.

— Курить будешь? — спросил Геннадий Петрович.

— Спасибо, не курю.

— А мне помнится, курил.

— Баловался, — сказал Сенечка. — Ты где институт кончал?

— В Чкалове.

— Давно?

— Да вот прямо с корабля…

— Понятно, — сказал Сенечка. — А я, брат, на среднем застрял.

— Да… — проговорил Геннадий Петрович. — Вот уж никак не думал, что встречу тебя здесь.

— А ведь я знал, что ты приедешь, — сказал Сенечка. — Директор вчера сообщил. Готовьтесь, мол, Семен Иваныч, сдавать дела… Я, конечно, поинтересовался — кто, что. Говорит, некий Бычков Геннадий Петрович.

Он расхохотался, обнял Геннадия одной рукой за плечи и неожиданно умолк, будто споткнулся.

— Нет, ты молодец, — помолчав, тихо сказал он. — Я в тебя всегда верил. Давай-ка закурю ради встречи.

Он взял папиросу и, глядя на кончик ее, закурил, неловко и часто выпуская дым. Геннадий Петрович посмотрел искоса на его оплывшее лицо с преждевременными морщинками и черными точками угрей. «Вот ведь как облинял. Болен он, что ли? И притворствует, должно быть, по старой дружбе или из самолюбия. Делает вид, что ничего не случилось…»

— Ты, Генка, не думай, — все так же тихо сказал Сенечка, словно бы услышал мысли Геннадия Петровича. — Я ведь по-настоящему рад, что ты приехал…