— Да, это верно, — соглашается адмирал. — Уж на что я, и то, бывает, залюбуюсь. И в самые тяжкие дни, случалось… Вот, видите, коса? — Он указывает палкой. — Теперь там рыбачий поселок. А в сорок первом там у нас береговая батарея стояла. А командный пункт по ту сторону был. Там берег вот так идет…

Он наклоняется, с усилием чертит палкой извилистую линию, вспарывая гравий и обнажая влажную, темную землю.

— Так вот, здесь был командный пункт… — Он чертит палкой крестик. — А вот здесь — другая батарея. А вот тут немцы пытались высадить десант…

У здания столовой дробно стучат по обломку рельса.

— Андрюша! — слышится певучий женский голос. — Андрей Михайлыч! Обедать!

— Иду! — откликается высокий. — Извините…

— Пожалуйста, — отвечает адмирал. Он сидит несколько минут неподвижно, нахохлившись, затем принимается тщательно зачеркивать извилистую линию короткими черточками.

После обеда, в час отдыха, он засыпает. Томик Чехова, выпавший из рук, лежит у него на груди, вздымаясь и опадая вместе с дыханием.

Федченко подходит на цыпочках и осторожно берет книгу, отводя глаза от лица адмирала, на котором сквозь привычные черты проступает какое-то новое, совсем чужое выражение.

Он кладет книжку на стул, опускает шторы и выходит, стараясь не скрипнуть, дверью.

На террасе он осматривает себя, сдувает с бушлата пушинку, сбивает бескозырку на затылок и направляется через парк к небольшому, в четыре окна, одноэтажному домику, крытому черепицей. Из трех окон доносится сухой треск бильярдных шаров. Из четвертого разит одеколоном.

Федченко еще раз осматривает бушлат и клеш, закидывает наперед одну ленточку и входит.

Парикмахерша Валя правит на ремне бритву, равнодушно глядя в окно, а в кресле сидит намыленный клиент. Федченко бросает бескозырку на вешалку, приглаживает ладонью волосы и усаживается, краснея. Валя бросает на него беглый взгляд, приподнимает тонкие нарисованные брови и спрашивает у клиента:

— Не беспокоит?

Федченко берет со столика старый номер «Крокодила» с завернувшимися в трубочки уголками и принимается рассматривать картинки, которые давно уже знает на память.

— Массаж? — спрашивает Валя.

— В обязательном порядке, — отвечает клиент.

Федченко краем глаза видит, как Валя мнет ему щеки и гладит их своими длинными пальцами с ярко-красными ногтями. Потом она прикладывает к лицу клиента дымящуюся салфетку, прыскает одеколоном и пудрит. Клиент наклоняется к зеркалу, щупает подбородок.

— Как молодой бог, — говорит он. — Теперь, пожалуй, можно и шарики погонять…

Он рассчитывается и выходит.

— Прошу, — говорит Валя, сдерживая улыбку.

Сидя в кресле и томясь от Валиных прикосновений, Федченко говорит:

— Вы вечером сегодня чего делаете?

— А что? — отвечает она. — В город поеду.

— А вы не ездите. Дело есть.

— Не разговаривайте, обрежу… А какое дело?

— Поговорить надо.

— А вы сейчас говорите.

— Обстановка неподходящая. Еще и взаправду обрежете.

— Одеколон?

— Брызните трошки. Ух, пекучий, дьявол!.. Так вы после отбоя приходите к лестнице.

— Постараюсь. Пудры?

— Не надо, ну ее к лешему. Так придете?

Федченко выходит из парикмахерской бодрый. В бильярдной стучат шарами и разговаривают. Он закуривает и не спеша, вперевалочку идет по центральной аллее, жмурясь от солнца.

Адмирал просыпается в половине шестого. На спущенных шторах лежат расплывчатые, неподвижные тени ветвей. Федченко сидит у стола и читает, беззвучно шевеля губами.

Адмирал несколько минут смотрит на него задумчивым взглядом, едва заметно улыбаясь, затем хмурится и говорит:

— Одеваться. Душно.

Федченко помогает ему влезть в рубашку, подает пиджак, приподнимает левую руку и вкладывает ее в рукав.

— Может, пальто не надевать? — спрашивает адмирал.

— Нельзя, — строго говорит Федченко.

Он надевает на адмирала ненавистное куцее пальто. Порой ему всерьез кажется: в этой одежде — все горе…

Они выходят в парк. Со стороны волейбольной площадки доносятся бухающие удары по мячу. Они сворачивают туда.

Несколько минут адмирал стоит, глядя на играющих.