— Я ведь сказал — никакой опасности в данный момент не вижу.

Они сидят еще некоторое время молча. В густеющей темноте тлеет, разгораясь и угасая, оранжевый глазок папиросы. Валерик вприпрыжку бежит по аллее, цокая языком за лошадь и за всадника.

— Тпр-рр!.. — произносит он, остановившись и вглядываясь. — Ма-ам, где ты? Поехали домой, машина пришла…

Через час уже совершенно темно. Отдыхающие расходятся из клуба; в санаторных домиках одно за другим гаснут окна. Федченко сидит внизу, на каменистом пляже, швыряя в мягко всплескивающую воду гладкие, теплые на ощупь голыши. Валя сидит рядом, охватив руками колени.

— Тоже специальность, — вздыхает она, — по морям, по волнам…

— А мне, может, ваша специальность не нравится, — говорит он. — Вот вы сегодня брили одного…

— Ну и что?

— Шкерт… — Федченко с силой швыряет тяжелый, плоский, как блин, голыш. — Видеть не могу, до чего рожа противная.

— А по-моему, ничего, довольно интересный мужчина.

— То-то вы ему все щеки облапали…

— А без этого побрейте попробуйте.

— Я б его побрил! Здоровый, хоть в плуг запрягай, а по санаториям ездит.

— А вы небось больной… — тихо смеется Валя.

— Я-то при чем… — мрачнеет Федченко. Он сидит несколько минут молча, вертя в пальцах камешек. — Меня, между прочим, адмирал уже три раза прогонял. «Или, говорит, в училище, или давай демобилизуйся, одно из двух…» Срок-то у меня ведь кончился…

Он вздыхает и, помолчав, говорит:

— Тяжелый это вопрос…

— Значит, так и будете — при нем? — осторожно спрашивает Валя.

— Не знаю, — глухо роняет в темноту Федченко. — Мне в училище охота…

— Пойдемте, — говорит она немного погодя. — Холодно..

Федченко молча сбрасывает бушлат и накидывает ей на плечи.

— А вы-то как? — говорит она.

— Ничего, — отвечает он. — Я привычный.

— Еще чего доброго простынете, а я отвечать буду…

Через полчаса они сидят, близко придвинувшись друг к другу, придерживая поделенный на двоих бушлат. Федченко что-то шепчет ей, и она тихо смеется.

Наутро море снова дымится, сливаясь у горизонта с небом. В перламутровом струящемся мареве, будто в воздухе, висят длинные, узкие, как ножи, громадины с отклоненными назад тяжелыми коленчатыми башнями. На рейде бросила якорь эскадра.

Отдыхающие толпятся у парапета, передавая из рук в руки бинокль. То и дело слышатся замечания:

— Третий справа — линкор. — Видели вы линкор?

— Крейсеришко обыкновенный…

— Люблю этих специалистов!

— Три эсминца и два крейсера, точно вам говорю…

У столовой звонят на завтрак, но почти никто не уходит — стоят, вырывая друг у друга злосчастный бинокль. Наконец у столовой звонят вторично. Постепенно все расходятся; только адмирал все еще сидит на своей скамье, сгорбившись, протянув вперед ногу, опершись подбородком о кривую рукоять палки.

— Завтракать, товарищ адмирал, — тихо говорит Федченко.

— Иди, — отвечает он. — Не хочется мне.

— Товарищ адмирал… — еще тише произносит Федченко.

— Иди, говорю.

Федченко видит, как под зеленой шляпой темнеет адмиральский затылок; вздохнув, он поворачивается и уходит. Адмирал сидит все так же неподвижно, глядя вдаль немигающими глазами из-под нависших бровей. Серые, расплывчатые силуэты кораблей неподвижно висят в туманной дымке.

Если всмотреться как следует, можно различить тонкие струны лееров, зачехленные стволы орудий, снующие по палубам человеческие фигурки… Приборочка, что ли? А может быть, все это вовсе не видно, а только угадывается…

Вот из-за крайнего слева корабля показался маленький, как скорлупка, катер. Оставляя за собой длинный бурун, он бесшумно скользит к берегу и исчезает за песчаной косой…

Адмирал сидит еще немного, затем осторожно, налегая всей тяжестью тела на палку, встает и медленно идет по аллее к дому.

У старого каштана щелкает метровыми ножницами Станислав Иваныч. Завидев адмирала, он приподнимает фуражку.

— Доброго здоровьечка, — говорит он. — Я там цветочков занес.

— Спасибо, спасибо.

Садовник долго смотрит адмиралу вслед и, покачав головой, принимается снова щелкать. Перистая зелень дождем сыплется на обочину.

К обеду бордюр центральной аллеи почти закончен. Станислав Иваныч критически оглядывает сделанное, смотрит из-под ладони на солнце, закидывает на плечо ножницы и направляется к оранжерее. На повороте аллеи он почти сталкивается с молодым, щеголеватым морским офицером. Офицер сверкает белизной воротничка, золотом погон, нашивок, пуговиц, кортика.