— Как поняли, временно сижу в тени, держусь ближе к купцам, подрядчикам, ворочающим миллионами. Чем-то надо перебиваться! Вот и кручусь пока... Если б в этой связи вы не отказали мне в одной любезности, небезвозмездно, конечно... Всего один документик...

— Что такое? — загорелась интересом Елизавета Эрнестовна. — Не бойтесь. Можете быть со мной откровенны, как перед пастором.

— Не поймите меня иначе. Дело плевое. Раз-два и все. Плачу тут же. У них, ведь, денег — куры не клюют.

Интерес Елизаветы Эрнестовны возрос, поскольку дело коснулось денег.

— Конкретнее назовите, — попросила она.

— Была не была! — махнул рукой Дитц. — Возникает надобность отпечатать один чек на семьсот сорок тысяч. Связались, сволочи, с подрядом по части каких-то ирригационных работ. Должны получить в банке деньги, а отпечатать чек в полевых условиях — сами понимаете — негде. Вот и теребят меня. Хотел пойти куда-нибудь, попросить, но раз вы мастер на это и машинка на ходу, так вам и карты в руки.

— Только-то и всего? — удивилась Елизавета Эрнестовна.

— Больше ничего.

— Считайте тогда вашу просьбу выполненной. Надо лишь точно указать фамилию, имя, адрес, сумму, дату. А то банк очень придирается. Подойдите утром к Комиссариату на Пушкинскую, и я при вас же отпечатаю.

Беседа затянулась намного дольше, чем предполагалось, и довольный Дитц покинул этот дом не как случайный человек, а как старый добрый знакомый.

...С утра следующего дня Елизавета Эрнестовна частенько поглядывала в окно служебного помещения и, когда увидела пересекающего Хивинскую улицу Дитца, поспешила к выходу. Оба обменялись любезностями, при этом она предупредила:

— Никаких разговоров о чеке в присутствии посторонних!

— Понял вас, Елизавета Эрнестовна, — успокоил ее Дитц.

Вскоре был отпечатан документ:

...Вечерело рано. Чистый закат обещал не только тихую ночь, но и тихий ясный день. Сгустившиеся сумерки затем незаметно перешли в непроглядную темень, предоставив слово махаллинскому сторожу, который изредка своей традиционной колотушкой прорезал тишину глухих окраинных тупиков. Вскоре в эти звуки вплелись редкие в эти часы шаги людей, которые один за другим осторожно подошли к богатому дому. В ворота постучали... Повторили стук громче. В глубине двора кто-то зажег фонарь, закашлял и, подойдя ближе, спросил:

— Ким сиз? [20]

— Туркчека, — послышалось в ответ. — Производим проверку.

— Хоп, хоп [21] , — засуетился хозяин, открывая калитку в воротах.

Шестеро укрылись за деревьями против ворот, а четверо, назвавшие себя чекистами, осведомились:

— Кто здесь живет?

— Абдумавлянбеков, — сообщил хозяин.

— Кто есть дома?

— Одна моя больная сын.

— Веди в дом.

Хозяин пригласил неизвестных в крайнюю комнату, где слабо мерцала висевшая под потолком лампа, а у сандала лежал под одеялом и стонал больной.

Просторное помещение не только поражало размером, но и убранством. Увешанные дорогими коврами стены, вместительные ниши, где были аккуратно сложены разноцветные бархатные и шелковые одеяла, вызвали радостное оживление у людей, пробравшихся удивительно легко в этот дом, где находились к тому же и заветные парусиновые мешки, набитые денежными пачками. Один из них, в кожаной куртке и такой же фуражке со звездой, даже потер руки от удовольствия. Подойдя ближе к хозяину и наставив на него два нагана, он с заметным кавказским акцентом издевательски спросил:

— Где спрятаны мешки с деньгами, дюша любезный?

— Какая мешки? — вроде не поняв, переспросил испугавшийся старик.

— Живо говори, паршивая рожа! Я не люблю, когда упорствуют... А то пах, пах и ульдым!

Хозяин притих, переминаясь с ноги на ногу.

— Считаю до пяти, скотина, — предупредил сверх меры обнаглевший бандит, несколько минут назад представившийся чекистом. — Не выдашь деньги, убьем тебя и сына. Весь дом сожжем! Начинаю считать: бир... икки... уч...

Хозяин взмолился: