Перед дверью в подъезд новые соседи замешкались. Чтобы не протискиваться мимо них, я остановилась в нескольких шагах и услышала, как женщина тихо сказала сыну:

– Поблагодари.

Тот лишь сердито дёрнул плечом. Мать укоризненно покачала головой, и густые тёмно-каштановые завитки волос заскользили по её плечам. Да, повезло этому семейству с шевелюрой!

– Давайте домой, – сказал мужчина. Пикнул магнитным ключом и распахнул дверь. Парень, резко дёргая колёса, попытался сходу преодолеть металлический порожек, но не смог. Мать заторопилась ему на помощь. Нажала на какую-то подножку, ловко наклонила коляску назад, чтобы переехать через порог передними колёсами. Потом приподняла задние и толкнула коляску вперёд.

Инвалид не мог меня увидеть, но я застыдилась, что наблюдаю за его беспомощностью, и отвела глаза. Если бы меня возили на коляске, наверное, я бы тоже злилась на весь мир.

Когда его жена и сын скрылись в подъезде, мужчина обернулся ко мне:

– Глебу просто стыдно, что его выручила девочка. Не обижайся. – Я пожала плечами: мне-то что. – Проводить до дома? Вдруг эти герои недалеко ушли.

Я кивнула на дверь:

– Я тоже здесь живу.

Отец Глеба скользнул проницательным взглядом серо-зелёных глаз от моей макушки до носков потрёпанных кед и слегка нахмурился:

– Всё в порядке?

Ну да, по мне же сразу видно, что в порядке! Я будто увидела себя со стороны: растрёпанная, в пыльной сбившейся одежде, облепленной травяным мусором, с угрюмым, как всегда, лицом, – полный трэш, блин!

– Да, – выдавила я, уткнувшись взглядом в его безупречно чистые кроссовки. Мысленно простонала: «Да свали ты уже!» Кажется, мужчина хмыкнул, но больше ничего не сказал.

Сделав вид, что стряхиваю пыль с рюкзака, я дождалась, пока он скроется в квартире, и только тогда потащилась к себе.

Дома пахло жареной картошкой и подгоревшим луком. Агуши не было. Чтобы выгнать тошнотворный запах, я устроила сквозняк, открыв все окна и межкомнатные двери, и пошла в душ. После погони и стычек с парнями кожа была липкой. Одежда пропиталась потом, в неё въелась затхлая вонь заброшки. Я запихнула всё в стиралку, засыпала кучу порошка и выставила двойное полоскание. Хотя не факт, что это поможет избавиться от следов Мироновских лап.

Включила очень горячую воду: хотелось смыть всю грязь и мерзость этого дня вместе со страхом и воспоминаниями. Я так долго и крепко тёрла себя жёсткой Агушиной мочалкой, что кожа начала гореть. Тогда я уронила мочалку и замерла. Горячие струи лупили по голове и плечам, стекали по закрытым векам. Стиралка уютно гудела, шумела вода.

Я так перетрусила там, в заброшке, на краю провала! Наверняка, Горелов с Мироновым блефовали, но я-то испугалась по-настоящему. Выходит, всё-таки не хочу, как Серёжка?

Агуша пришла, когда я ещё плескалась. Она заварила чай и позвала ужинать. Я делала обжигающие глотки и куталась в толстый халат. Отопление давно отключили, в квартире было холодно.

– Что не ешь?

– Не хочу. В столовке ела, – соврала я.

– Это когда было-то! На вот хоть погрызи. – Агуша выложила на стол жёлтый пакет с сушками. Серёжкины любимые, ванильные… Горло перехватило. Я машинально хлебнула чай, обожгла язык и нёбо. Замерла, силясь унять боль сразу и во рту, и в сердце.

– У нас новые соседи. – Агуша ничего не заметила. Она достала из шкафа картонную коробку и перебирала в ней пакетики с семенами. – Говорят, у них мальчик больной, на коляске.

– Угу, я видела. – Я разломала сушку на четвертинки и положила их в кружку с чаем. Серёжка вечно поддразнивал за это, а мне нравились разбухшие кусочки, пропитанные сладкой жидкостью.

– Вроде, после несчастного случая обезножил. Бедный ребёнок, – вздохнула Агуша. Она говорила по-старушечьи «робёнок». Ага, прям несчастная деточка! Я вспомнила, как этот «робёнок» готов был броситься на меня с кулаками. Агуша покачала головой: – Горе-то какое, с детства не ходячий.

Может, для него и горе, но я бы с радостью согласилась на инвалидное кресло, если бы взамен брат остался жив.

– Как в школе-то? – спохватилась Агуша и уставилась на меня.

Я опустила взгляд в кружку. Вспомнила ухмылки «куриц», Мирошкины липкие пальцы и презрительный взгляд Платона. Не рассказывать же об этом бабке! Я потрогала языком пятачок обожжёной кожи на десне и буркнула:

– Нормально.

Разве она могла догадаться, что я вру? Не настолько хорошо она знала нас с Серёжкой.

– Ну и слава Богу! – Агуша удовлетворённо покивала. – А я на этой неделе на дачу собираюсь. Хочешь со мной?

– Потом как-нибудь, уроков много, – отмазалась я и тут же удивилась своим словам. Разве может быть какое-то «потом»? Разве моя жизнь не остановилась вместе с Серёжкиной? И бабка тоже… Дача, грядки! Его нет, а мы будем сажать картошку и полоть лебеду. Бред!

– Ну-ну. – Агуша в который раз задумчиво перетасовала пакетики. – Ну-ну…