Наконец, Харидас сел в позу лотоса, заткнул ноздри и уши мягким воском, перекрыл доступ воздуха в горло, закрыв его языком, и сложил руки на груди.

Пульс не прощупывался. У врачей-европейцев не было объяснения этому феномену. Харидаса поместили в большой ящик, ящик заперли на висячий замок и опечатали личной печатью махараджи.

Затем ящик со всеми церемониями вынесли во дворцовый сад, где к тому времени уже вырыли большую яму. Ящик опустили в яму и засыпали землей. Но и этого показалось мало: землю над погребенным заживо садху засеяли ячменем, а вокруг возвели высокую ограду и выставили круглосуточный караул из солдат дворцовой стражи.

Так прошло сорок дней. Обитатели дворца изнывали от любопытства. В конце концов, терпение у придворных кончилось, и махараджа отдал приказ снести ограду, скосить ячмень и раскопать яму. Ящик достали, замок открыли. И с опаской открыли крышку. Ко всеобщему удивлению, садху был жив и сидел в той же позе. Врач вытащил у него из ушей и носа восковые затычки, вытянул язык вперед и вдохнул воздух ему в легкие. Не прошло и часа, как йог полностью пришел в себя.

В награду Махараджа щедро одарил Харидаса бриллиантами. Жители Лахора узнавали его на улице, и вскоре за ним по пятам стали ходить толпы поклонников. После этого в городах по всей Индии стали проводить такие погребения заживо. Харидас прославился, свою простую одежду он сменил на роскошные наряды.

Его всячески привечали и угощали во дворцах знати. Вскоре он и сам позабыл о том, что родился в глухой горной деревушке. Но какое-то время спустя стали поступать жалобы, что садху, якобы, соблазнил многих дам из высшего общества, и терпение махараджи иссякло. Харидаса отправили обратно в родную деревушку, и о нем больше никто ничего не слышал.

Я спросил Ватсона, что он обо всем этом думает.

Он на мгновение задумался, а потом посмотрел мне в глаза и гаркнул:

– Чушь собачья!

Киплинг называл Великий колесный путь «рекой жизни, не имеющей себе равных во всем мире» – с этим трудно поспорить.

Ведет этот путь из Калькутты на запад, в сторону Гиндукуша. Его еще называют Джити – от сокращенного английского названия «GT». Дорога эта не для слабонервных. Видимо, у меня помутился рассудок, когда я решил добираться до Западной Бенгалии на автобусе. Мыслимое ли дело: обречь себя на тряску в дребезжащей колымаге вместо того, чтобы плавно покачиваться в вагоне поезда? Только об этом я и думал, пока ископаемое транспортное средство, принадлежащее «Экспресс Бас Компани», пыталось развить крейсерскую скорость в девять миль в час.

На финишной прямой мы влились в совершенно безумный, плотный поток. Тут и запряженные волами доверху груженые сахарным тростником телеги, и автобусы с машущими из окон пассажирами, и грузовики марки «Ashok Leyland» с корзинами тухлой рыбы, и коровы – будто им некуда больше податься – и бензовозы, водители которых курили одну сигарету за другой, и такси, и рикши, и паровые катки, и дальнобойные фуры, даже бродячий цирк в полном составе: клоуны, слоны, акробаты-велосипедисты – эти мало того, что сами на велосипедах, так еще и родственников на рамах везли, – а еще – пешеход на костылях, старавшийся не отставать от общего потока. В самом эпицентре этого вселенского бедствия весь в черных клубах дизельного выхлопа стоял, пронзительно ревя клаксоном, наш автобус-экспресс.

Этот кошмар длился сорок часов кряду. Никто из пассажиров уже не мог нормально сидеть – все согнулись на своих местах, как при аварийной посадке самолета. Наконец автобус дотащился до Калькутты. Я бы ничуть не удивился, если бы нам устроили торжественную встречу с духовым оркестром, а комендант города вручил бы каждому, кто пережил эту поездку, медаль за доблесть. Но никто даже не заметил нашего приезда. Наше транспортное средство остановилось на стоянке возле набережной Хугли 10 . Перед тем, как толпа вынесла меня из автобуса, я похлопал водителя по спине на прощание. Вот у кого нервы железные. Мы ведь теперь все равно, что однополчане – вышли из сражения живыми. Взяв свои немногочисленные пожитки, я направился к выходу и услышал, мне вслед кто-то проронил: «Да уж, на Джити рехнуться можно, это точно».

Удивительно, какая в Калькутте поголовная занятость. На Западе рабочих мест становится все меньше. Запад помешан на идее сокращения ради сокращения. Мы с пеной у рта доказываем: мощных компьютеров надо все больше, людей – все меньше. Но в погоне за новыми технологиями лишаем себя удовольствия видеть четко отлаженную человеческую систему в действии.

Осматривая городские укрепления в надежде наткнуться на Феруза, я диву давался, насколько все здесь при деле. Взять хотя бы центральный городской почтамт, построенный на месте печально известной Черной дыры. 11 Купол в лучших традициях эпохи Возрождения, коринфские колонны, местами – характерные для барокко украшения. Незабываемо. Но куда больше поражает сам принцип работы почтовой системы. Попробуйте купить простую марку – увидите этот великолепно отлаженный механизм в действии.

Первый служащий вызывает следующего в очереди посетителя; второй выслушивает заказ; третий заказ записывает; четвертый взвешивает на руке конверт; пятый выясняет, сколько будет стоить отправка конверта такого веса; шестой объясняет седьмому, какую марку выбрать из блока; восьмой отрывает марку; девятый мажет марку клеем; десятый приклеивает ее к конверту; одиннадцатый берет деньги; двенадцатый выписывает чек.

Система поразила меня до глубины души. Я вышел на улицу, поймал такси и велел экипажу машины отвезти меня в банк, куда мне должны были перечислить деньги. В Калькутте с каждым таксистом ездит напарник – он сидит рядом с водителем и общается с клиентами. Помимо всего прочего, помощник прокладывает маршрут, берет у пассажира деньги, развлекает его шуточками и следит за алтарем на приборной панели. Я уселся на заднее сиденье, вверив себя в руки профессионалов. Наше такси с грацией танка вклинилось в общий поток.