– Да ладно! Они просто бродят туда-сюда.

– А вот и нет, – уверенно возразил Нондан. – Обратите внимание, скажем, вон на ту женщину… – он указал на старуху, что накинула на голову полу сиреневого сари. – Она, как и все остальные, не выходит за пределы территории, которую арендует.

– То есть как это арендует?

– А вот так – отдает половину выручки Дадасам.

– Кто такие Дадасы?

– Большие Братья – они тут все держат.

– Мафия?

– Ну, – замялся Нондан, – можно и так сказать. Они со всех нищих в округе берут мзду. А кто не платит, тех бьют.

– Навряд ли Дадасы этим много зарабатывают, – сказал я. – Неужели они не могли себе найти занятия поприбыльней?

Нондан закатил глаза.

– Навряд ли много этим зарабатывают?! – возмутился он. – Да вы с ума сошли! Калькуттские нищие – это же многомиллионный бизнес.

– Глупости какие…

– Посудите сами, – стал убеждать меня Нондан, – в Калькутте не менее восьмидесяти тысяч нищих, которые целыми днями без перерывов на обед и выходных просят милостыню. Скажем, один нищий зарабатывает в среднем по двенадцать рупий в день… – Нондан считал на пальцах, – получается… около трехсот пятидесяти миллионов рупий… то есть, – он на мгновение задумался, – порядка десяти миллионов американских долларов в год на всех. И это только в Калькутте – а ведь нищих много во всей стране.

Я попытался проверить его подсчеты в уме, но тут Нондан выдал предупреждение:

– Имейте в виду, в Калькутте никогда не стоит недооценивать то, что на первый взгляд кажется простым.

– То есть?

– Ну, хорошо, – сказал Нондан, оглядывая Парк-стрит, – посмотрите вон на ту женщину. Видите?

– Женщина как женщина, ребенок у нее на руках кричит.

– Сколько, по-вашему, ей лет?

– Около пятидесяти. Это, наверное, ее внук…

– А вот и нет! – воскликнул Нондан.

– Ну, тогда это ребенок ее подруги.

– Опять не угадали! Помните, в Калькутте все не так просто. Я знаю эту женщину. Ребенка она берет напрокат.

– Не может быть!

Нондан смерил меня суровым взглядом и резким тоном сказал:

– Друг мой, очнитесь, это же Калькутта! Здесь все далеко не так просто. Собственные дети у этой женщины давно выросли. Она уже много лет кормится в этой части города. И знает: люди охотнее подают, если ты хромаешь или у тебя на руках маленький ребенок. Вот она и берет ребенка напрокат. Всего за три рупии в день. Причем, сам ребенок нисколько не страдает.

Такая сделка, по всей видимости, была выгодна обеим сторонам.

– На Западе, – сказал я, – все наоборот: родители приплачивают за то, чтобы с детьми посидели.

Нондан покачал головой, словно осуждая примитивную систему.

– Но ведь женщине надо кормить малыша, так?

– Вот еще! Конечно, нет, – Нондан начал терять терпение от моей несообразительности. – Ребенок должен плакать, иначе милостыню не подадут. А лучший способ заставить ребенка плакать – не кормить его.

Следовало признать: несмотря на изрядную бесчеловечность, придумано было ловко.

Нондан прекрасно ориентировался в тайнах калькуттских улиц. Он очень интересно рассказывал, но одна загадка никак не давала мне покоя.

– Можно один последний вопрос?

– Что такое? – спросил Нондан, здороваясь с уличными мальчишками.

– Где нищие берут детей напрокат?

Нондан посмотрел на меня как на слабоумного.

– У беби-дилеров, разумеется! – для него самого это было ясно как день.

Ночью мне все ноги искусали блохи. Такое чувство, будто это и не блохи вовсе, а гиены, пришедшие поживиться падалью. Не в силах дольше оставаться в пансионе, я встал ни свет ни заря и отправился бродить по спящему городу.

Для начала я исследовал лабиринты нового рынка. Солнце еще только-только показалось из-за горизонта, а здесь уже было не продохнуть от запахов еды, которую готовили тут же в ларьках. Пучхаваллы, торговцы съестным, уже вовсю хлопотали над жаровнями. Им будет что предложить покупателям, которые вот-вот появятся.

Всегда оживленная Чауринги-роуд, которая огибает район Майдана с востока, в этот час была почти пустой. Такую выразительную картину можно увидеть разве что на гравюрах XVIII века: рядом с немногочисленными местными жителями великолепные постройки времен британского колониализма выглядели особенно величественными.

И правда, с тех времен будто бы ничего не изменилось. Босоногий бихарец-рикша тянет за собой повозку. Ухоженный золотистый лабрадор натянул поводок – вот-вот вырвется из рук лакея. Бхиштивалла – так здесь называют водоносов – остановился у колонки и наполняет водой бурдюк из козьей шкуры. Но стоит приглядеться, как понимаешь: англичан здесь давно уже нет.

Фасад павильона в классическом стиле весь оклеен рекламой отбеливающего крема для лица. Коринфские колонны местами раскрошились, после кислотных дождей стены пестреют пятнами глины и оборванными плакатами с изображениями Маркса и Ленина, безголовые гранитные львы по обеим сторонам от входа представляют собой довольно плачевное зрелище. У меня защемило в груди при виде запустения, в которое пришли эти величественные здания. Но, как сказал Хорас, Калькутта живет своей жизнью. И все в городе подчинено одной цели – выживанию. Что за польза простому офисному служащему или рикше от павильона размером с Букингемский дворец? Роскошные дворцы и особняки эпохи британского владычества теперь напоминают сброшенную змеиную кожу. Пустая оболочка служит лишь напоминанием об уползшей змее.