В бескрайнем просторе моря показался маленький остров.

— Коля, вижу Лавенсаари, — обрадовался Журин. — Потерпи еще немножко!

Напрягая усилия, Шуянов пытался ответить командиру, но не смог произнести ни слова. Он только согласно кивнул головой. Глаза его тускнели, как огоньки в густеющем тумане. Вначале он еще верил в свое спасение, а теперь для него все померкло.

Летчик поставил рычаг шасси на "выпуск" и взглянул на контрольные лампочки. Они продолжали гореть. Шасси не выпускались, где-то, очевидно, была повреждена система. Журин повел машину со снижением, рассчитывая сесть с ходу на фюзеляж. Со старта навстречу ему полетели красные ракеты. Там решили, что он забыл выпустить шасси. Не обращая внимания на ракеты, летчик подвел машину к земле и выключил зажигание. Через мгновение она с треском и скрежетом ударилась о землю, проползла метров сорок и остановилась. В наступившей тишине Журин услышал приглушенный ст.он и тяжелое дыхание Шуянова.

— Жив, Николай!.. Порядок!.. — закричал командир экипажа.

Он аварийно сорвал фонарь, и кабина сразу наполнилась холодным воздухом. Рядом, на плоскости, появился Шишков.

— Товарищ командир, вы ранены? — бросился он к Журину, увидев его окровавленное лицо.

— Это пустяк. Ты взгляни на штурмана, — уныло ответил летчик.

Посмотрев на как бы раздавленное тело Шуянова, стрелок-радист все понял.

А по летному полю к самолету мчалась санитарная автомашина, бежали люди. Над распластанной на земле "пешкой" низко пронеслись два "яка". Покачав крыльями, они взмыли вверх. В ответ Шишков приветливо помахал им рукой.

Подбежавшие люди начали вытаскивать Шуянова из кабины. Штурман не выдержал боли и отчаянно закричал:

— Не трогайте меня!

Перебитая нога Николая, державшаяся, видимо, только на коже и на изодранной одежде, зацепилась за борт кабины.

— Ногу приставьте... ногу... — простонал Шуянов и потерял сознание. Его отвезли в санчасть.

Журину промыли раны, забинтовали голову и предложили койку в палате той же санчасти. Но он отказался ложиться.

— Теперь мой штурман в безопасности, врачи ему помогут, — заявил летчик. — А мы с Сергеем вполне здоровы. Нам надо добираться в полк. Есть у вас катер или самолет, чтобы перебраться на Большую землю?

— Через час туда пойдет Ли-2, — ответил кто-то. Простившись с другом, А. И. Журин и С. Т. Шишков перелетели в Кронштадт. Оттуда командиру экипажа удалось дозвониться до своего полка и доложить командиру о случившемся. Присланный в Кронштадт По-2 доставил летчика и стрелка-радиста на свой аэродром.

— Вы действовали, как настоящие гвардейцы, — сказал командир полка, пожимая руку Журину и Шишкову.

— Молодцы! — с улыбкой добавил замполит.

Подошедшие лётчики, техники, воздушные стрелки-радисты плотным кольцом обступили друзей, радуясь их возвращению.

— Что с Николаем? Где он? — наперебой спрашивали они.

А перевитый бинтами гвардии лейтенант Н. О. Шуянов лежал в это время в санчасти, на далеком острове Лавенсаари. Открыв глаза, он увидел рядом незнакомых людей в белых халатах.

— Как себя чувствуете? — спросил его врач.

У Николая сильно болели голова и ступня раздробленной ноги. Не было сил пошевельнуться. Мучила жажда.

— Пить, — простонал штурман. Ему подали воду.

— Отправляем вас в Ленинград, в стационарный госпиталь, — заявил врач. — Необходима срочная операция.

Все, что происходило дальше, Николай воспринимал как во сне. Временами он слышал голоса людей, шарканье ног, гул моторов. Ночь прошла в кошмарах. Утром его положили на операционный стол. Что делал хирург, Шуянов не видел и не чувствовал. Очнулся он в палате. Нестерпимо жгло пятку раненой ноги. Николай откинул одеяло и тут все понял... Ногу ампутировали до колена. Сердце сжалось от горькой обиды, а может быть, и от страха, тугой комок подступил к горлу, со щек медленно катились слезы. Ко всему был готов Шуянов, .вылетая на самые опасные боевые задания, по такого исхода он никогда не предполагал. "Как буду жить? Ведь мне всего двадцать три! Что скажет Клава?" Двое суток провел Николай в горьких раздумьях, не решаясь сообщить жене о случившемся.

Клава сама пришла к нему в госпиталь. Маленькая, хрупкая, в белом халате, она вбежала в палату и прильнула к груди Николая.

— Здравствуй, родной!

Глаза Николая наполнились слезами. Немного успокоившись, он спросил:

— Откуда ты узнала?

— Люди, Коля, сказали. А ты что же не написал?

Шуянов молчал. Он мучительно думал, как сказать жене о случившемся. Думал и не находил слов.

— Сашу у соседей оставила, — начала Клава. — Он такой спокойный, больше спит. Бабушка любит его.

"Сын мой, долго еще расти тебе надо", — подумал Николай и, глядя жене в глаза, сказал:

— Калека я теперь, Клава.

— О чем ты, Коля?

Николай откинул одеяло, и Клава увидела забинтованную половину ноги. Губы ее сжались, на лице чуть заметно дрогнули мускулы. Но Клава не показала своего отчаяния, даже не заплакала: она была из тех ленинградок, которые пережили все ужасы блокады, не раз выносили из квартир трупы умерших от голода соседей, подбирали раненых на улице после артобстрела, сами бывали в объятиях смерти. Она погладила русые кудри Николая и начала горячо целовать его губы, щеки, шею.