— Боже правый. Это туман смерти или прошедшие годы? Честно говоря, я не помню, чтобы вы были настолько глупы. Демон вобрал в себя знания бесчисленных умов. Ему не нужна подмога. Нет такого заклинания, которое могло бы остановить его.

— Этого не может быть! — завопил Феликссон.

— Я уверен, что высказал бы ту же безысходность три года назад, но это было до моей безвременной кончины, брат Теодор.

— Мы должны расстаться! — сказал Хеядат. — Все по разным направлениям. Я направлюсь в Париж…

— Ты не слушаешь, Яшар. Слишком поздно, — сказал Раговски. — Ты не можешь спрятаться от него. Я — доказательство.

— Ты прав, — ответил Хеядат. — Париж — это слишком очевидно. Куда-нибудь подальше, тогда…

Пока Хеядат излагал свои панические планы бегства, Элизабет Коттлав, очевидно смирившись с реальностью обстоятельств, улучила момент, чтобы поговорить с Раговски.

— Они сказали, что нашли твое тело в храме Феместриона. Это странное место для твоего нахождения, Джозеф. Это он тебя туда привёл?

Раговски остановился и посмотрел на нее, прежде чем ответить: — Нет. Вообще-то, это было мое собственное укрытие. За алтарём была комната. Крошечная. Тёмная. Я… Я думал, что там я в безопасности.

— И он всё равно нашёл тебя.

Раговски кивнул. Потом, пытаясь казаться непринуждённым, но не справляясь со своим голосом, он просил: — Как я выглядел?

— Меня там не было, но, судя по всему, ужасно. Он оставил тебя в твоем маленьком укрытии с своими крюками, которые были всё ещё в тебе.

— Ты сказал ему, где были все твои манускрипты? — Спросил Полташ.

— С крюком и цепью, протянутой через задницу, и желудком, втянутым в кишечники, да, Арнольд, сказал. Я визжал, как крыса в мышеловке. А потом он оставил меня там, с этой цепью, медленно вспарывающей мне брюхо, за это время он сходил ко мне домой и не вернулся со всем, что я спрятал. К тому времени я так мучительно хотел умереть, что помню, как буквально умолял его убить себя. Я сообщил ему то, о чем он даже не спрашивал. Все, чего я хотел, это смерти. Которую я и получил, в конце концов. И я никогда в жизни не был так благодарен.

— О, Господи! — завопил Феликссон. — Посмотрите на себя, слушаете его болтовню! Мы подняли сукиного сына, чтобы он дал ответы, а не рассказывал свои гребаные ужасные истории.

— Тебе нужны ответы! — рявкнул Раговски. — Тогда вот. Возьмите бумагу и запишите местонахождение каждого гримуара, брошюры и статьи власти, которыми вы владеете. Все. Он все равно рано или поздно получит эту информацию. У тебя, Лили, есть единственная известная копия "Жестокостей Сандереггера", — так?

— Возможно…

— Да чтоб тебя, женщина! — Сказал Полташ. — Он пытается помочь.

— Да. Она принадлежит мне, — сказала Лили Саффро. — Она в сейфе, закопанным под маминым гробом.

— Запиши это. Адрес кладбища. Расположение участка. Нарисуй чертов чертеж, если необходимо. Просто облегчи ему задачу. Надеюсь, он окажет ответную любезность.

— У меня нет бумаги, — сказал Хеядат, его голос внезапно зазвучал пронзительно и по-мальчишески от страха. — Кто-нибудь, дайте мне листок бумаги!

— Вот, — сказала Элизабет, вырывая листок из записной книжки, которую она вытащила из кармана.

Полташ записывал на конверте, который он прижал к мраморной стене склепа. — Я не понимаю, как это спасает нас от его вмешательства в наши мозги, — сказал он, яростно черкая.

— Не спасет, Арнольд. Это просто жест смирения. Кое-что, с чем никто из нас не был хорошо знаком в жизни. Но это может — и я не даю никаких гарантий — это может сохраниться.

— Господи! — воскликнул Хеядат. — Я вижу свет через трещины.

Волшебники оторвались от царапанья по бумаге, чтобы посмотреть о чем он говорит.

В дальнем конце мавзолея холодный голубой свет пробивался сквозь мелкие трещины между мраморными блоками.

— Встреча с ним неизбежна, — сказал Раговски. — Элизабет, дорогая?

— Джозеф? — сказала она, не отрываясь от своих лихорадочных каракулей.

— Отпустите меня, пожалуйста.

— Минутку. Дай мне закончить писать.

— Отпусти меня, черт возьми! — сказал он. — Я не хочу быть здесь, когда он придет. Я больше никогда не хочу видеть его ужасное лицо!