«Я была такая жалкая, — сказала она себе, — я была готова броситься на шею человеку, который не хочет даже взглянуть на меня. Нет, с этим покончено».

Но все же у Даце стало грустно на душе, когда за придорожными кустами сверкнула желтая косынка Валии. Она стиснула зубы и отвела глаза в сторону, на луг, на котором аист сосредоточенно искал лягушек.

Даце начала думать о трудном задании, которое ей дала Инга. Выпуск первой устной газеты намечался через две недели. К этому времени надо устроить читальню, — а как? Комнату Дижбаяр, хоть и очень неохотно, уступил библиотеке, но в четырех голых стенах людей не соберешь. Надо хотя бы несколько столов и стульев. Договорились убрать сегодня вечером помещение. Но где взять мебель? Дома отношения с матерью стали невыносимыми. Вчера Алине накричала на нее — чтобы перестала шляться по вечерам. Слово за слово, кончилось тем, что мать заплакала, схватила платок, убежала на кладбище и осталась там дотемна. Даце мучилась угрызениями совести, но что делать? Где выход? Мать уже не переубедить. Но слушаться ее стало невозможно. Как только они получили письмо от брата, Даце сразу написала ответ и с того дня ждала следующего письма. Но Теодор молчал. Почта идет туда не быстро: пока получит, пока ответит — все это понятно. Но Алине нервничала: сначала она верила, что сын вернется, потом опять не верила. А если и вернется, то не спросят ли с него за то, что удрал, не обидят ли? Один говорил так, другой эдак, а мать от страха и тоски ночей не спала.

С тяжелым сердцем Даце подошла к пригорку, где начиналось ржаное поле. С другой стороны подошли Межалацис с сыном и Ванаг. Себрисы и Силабриедис были уже на месте. Валия стояла у канавы и поправляла волосы, по возможности высовывая их из-под косынки. Живая, бойкая и взволнованная, она озиралась по сторонам, словно с нетерпением ждала кого-то.

Но стоять и думать было некогда. В углу поля замелькали крылья жнейки, рожь, покачиваясь, ложилась в жидкие, но аккуратные валки.

Даце и Мария Себрис уже вязали первые снопы.

Начинался трудный и горячий день. Постепенно вставали редкие, неказистые суслоны. На другую сторону луга опустилась семья аистов, они с удивлением смотрели на гнувших спины людей, которые время от времени на минуту выпрямлялись и проводили по лицу косынкой или рукавом рубашки. Затем они снова гнули спины, сгребая охапками колосья. А солнце поднималось все выше и припекало точно в сенокос, а то и сильней.

Во время завтрака на ржаное поле явился и Вил-куп — не то сердитый, не то озабоченный, и, против обыкновения, совсем неразговорчивый: на вопрос Межалациса о сводке погоды он пробурчал что-то и, надвинув на глаза шапку, молча принялся складывать снопы в суслоны. Председатель со свидетелями, пока он, Вилкуп, ездил на молочный пункт, так и не приходил, и Вилкуп не знал, как понимать это. Парень этот, конечно, что-то затеял, но поди узнай, что! А неизвестность хуже всего. Работая, Вилкуп все время пугливо озирался по сторонам — не идет ли председатель. Но тот, как назло, задержался, видимо, в другом месте и в первой бригаде не показывался.

Валия тоже частенько и с нетерпением поглядывала на дорогу, где все еще никого не было видно. Ей приходилось трудно. Спина с непривычки болела, руки были уже в ссадинах. Пот ел глаза. Почаще бы садились, дали бы отдышаться, а то бригадира будто сам черт носит, так торопится, словно сегодня вечером светопреставления ждет. Погнила бы эта проклятая рожь, а то мучайся из-за нее в такую жару. И как на беду не едут эти из кино. Временами Валии чудился гул автомобильных моторов — она быстро выпрямлялась, бросала наземь недовязанный сноп, прислушивалась и ждала. Нет, это были не автомашины — гудел трактор.

Даце трудилась почти не разгибая спины. Ее почерневшие от работы руки так и мелькали, когда она скручивала свясла и обхватывала ими снопы. Косынка сползла на затылок, белесые волосы липли ко лбу и вискам. В напряженной работе она забыла о своих горестях и думала только о том, что рожь полна сорняка, колосья мелкие и что обмолот будет жалкий. Рубашка под тонкой кофточкой пристала к телу, как горячий компресс, и Даце решила сбегать в полдень на Мелнупите искупаться. Вечером ей у Инги репетировать устную газету. Ой, ой, от одной мысли об этом Даце становилось тошно. Сочиненный Ингой текст она вызубрила наизусть, но на прошлой репетиции на второй же фразе так растерялась, что все забыла. И заявила, что не выступит ни за какие блага, все равно у нее ничего не получится. Тогда Даце впервые увидела Ингу сердитой, со злыми слезами на глазах. Ее, конечно, можно понять — та же Валия, которая с трудом таскает теперь снопы, точно некормленая, и все по сторонам поглядывает, несколько раз показалась в библиотеке и перестала ходить, а Раймонда Межалациса ни за что не упросить взять роль потому, что ему, мол, стыдно кривляться перед людьми. Еще хорошо, что не отказался помочь устроить читальню. Председатель разрешил Инге взять немного досок, и Раймонд вместе с Эмилем по вечерам смастерили стол и скамейки. Лайзан дал светло-коричневой краски, и можно надеяться, что получится вполне приличная читальня. Но что же будет с устной газетой — об этом Даце и думать не хотелось. Она знала, что ее ждет полный провал. Но Инга ни за что не отставала от нее.

Инга никак не поймет, что человеку рот раскрыть и то трудно, когда люди смотрят на него. «Надо привыкать», — безжалостно сказала она. Говорить, конечно, легко…

Когда подует хоть слабый ветерок, сразу становится свежее и легче. Облака плывут в небе с белыми пушистыми краями, и бесформенные и совсем круглые. Когда они закрывают солнце, по полю скользит легкая игривая тень.

Жнейка тарахтит и тарахтит. Беспрерывно сверкают в воздухе темно-синие зубчатые крылья. Лошади, отгоняя оводов, помахивают хвостами.

Неужели даже обеденного перерыва не будет?

Валия, чуть не задыхаясь, опускается на колени перед бидоном с водой, наливает полную кружку и жадно пьет. Вода струйкой течет по подбородку, на обнаженную грудь, хоть чуточку охлаждая разгоряченное тело. Порывисто дыша, подходит Мария Себрис, она тоже хочет напиться. Валия отдает ей кружку и, вытирая косынкой лицо, смотрит, как та пьет сначала сама, потом, снова наполнив кружку, зовет дочку:

— Виолите, иди напейся!

Валия не надивится на эту девчонку, которая ни в чем не отстает от взрослых. Она черная, как цыганка, только белки глаз да зубы поблескивают, все руки исцарапаны. Волосы у девочки красивые — совсем золотистые — красить не придется.

— Ну, женщины, не отставайте? Не отставайте? — раздался на все поле голос бригадира.

— Идем, идем? — отозвалась Мария, спеша к прокосу. Виолите бежит вслед за ней. И Валии не остается ничего другого, как идти и снова взяться за противную, постылую работу. Кинематографисты эти, должно быть, и не приедут.

Словно угадав ее мысль, проходивший мимо бригадир остановился около девушки и тихо заговорил:

— Черт их знает, где они застряли. Может быть, они по дороге завернули к эзерлеязцам. Ну, ничего, приедут и к нам.