И лишь когда все было сделано, он вышел во двор, вытер лоб и снова посмотрел в сторону дороги. Нет, никто не шел. Хорошо, что успел.

— Поди знай, куда побежал? — озабоченно спросила Луция.

— Куда побежал? За свидетелями, конечно, — пояснил Вилкуп. — Придет с целой оравой. Ты тогда только держись. Скажешь — знать не знаю и ведать не ведаю. Никакого я молока не отливала и не прятала… Ты доишь коров, разливаешь все молоко по бидонам, что у порога стоят, и все тут. А в угол ты по своей надобности ходила… уж этого тебе никто запретить не может.

— Господи боже, но он ведь видел, — жалобно сказала Луция. — Когда я все это делала, он там стоял как столб.

— Один он ничего доказать не может, — не уступал Вилкуп, — чтобы доказать, нужны свидетели. А без свидетелей он тебе ничего не сделает. Таков закон. Скажешь — ничего не знаю, и плевала ты на него.

— О боже, о боже, — запричитала Луция, — не кончилось бы это бедой, могут еще к милиционеру отвести. Знала бы я…

— Тьфу, тьфу, тьфу! — трижды сплюнул Вилкуп и приглушенным голосом сердито прикрикнул на жену: — Перестань ныть… как дурная! Подавай сейчас же завтрак, мне молоко везти надо.

При одном упоминании о молоке Луцию замутило. Ух, унесла бы его нечистая сила! Она подала на стол каравай хлеба, мисочку с маслом и тарелку с зажаренной вчера свининой. Она и себе отрезала ломоть хлеба, намазала на него сала, но с трудом проглотила несколько кусочков. Еда казалась безвкусной. Луция ежеминутно припадала к окну и смотрела на дорогу.

Никто не шел.

А Рейнголд в это утро мчался по дворам колхозников, выгоняя и торопя всех на косовицу ржи. Его всегда словно сам черт носил, потому первая бригада и была всегда впереди других. Но нельзя сказать, что бригадир был резок или нелюбезен, — ничуть, он только приставал к людям, как репей, и по-серьезному, и в шутку, но отделаться от него было трудно.

Так он сегодня утром пристал и к Валии Сермулис. Поболтав с хозяйкой и ее шурином, «пчелиным Петерисом», и заручившись их обещанием прийти в поле, Атис постучал в окно Валии.

Вскоре раздвинулись белые занавески, и за окном показалось заспанное лицо, одна щека была помята и совсем красная.

— Что такое? Что надо?

— Валия, — сказал Атис, — отвори. Чего забаррикадировалась?

Валия накинула пестрый халатик, наспех поправила растрепанные волосы и открыла окно. Атис залюбовался девушкой, которая в самом деле была бы хороша, не будь она такой ленивой и избалованной.

— Куда тебя несет в такую рань? — спросила Валия, поздоровавшись.

— В такую рань? Что с тобой? Рожь косить, рожь косить надо! Если ты живо соберешься, возьму тебя с собой на велосипеде.

— Я сегодня не могу, — сказала Валия, — у меня со вчерашнего дня с сердцем нехорошо…

— Ну, знаешь, Валия, — стремительно воскликнул Атис, — сегодня ты должна прийти, живой или мертвой! Только что звонили из Таурене. К нам выехали какие-то люди от кино… По всей республике ищут актрису для какой-то колхозной картины и никак не могут найти. Сегодня будут у нас, прямо в поле. А я думаю, что единственная, на кого они у нас в колхозе могут обратить внимание, — это ты.

— Для кинокартины? У нас? — повторила Валия. Она недоуменно смотрела на бригадира. Шутит он или серьезно?.. Но Атис был воплощением серьезности.

— Я подожду, — сказал он. — Ты собирайся побыстрей, я тебя на велосипеде подкину. Такую возможность не надо упускать.

— Я сейчас, — проговорила Валия, отходя от окна.

Атис присел на скамейке и закурил. Совесть его была чиста. О том, что по всей республике ищут исполнительницу роли в кинокартине, он прочел вчера в газете, его это удивило, а теперь вдруг осенила мысль. Недолго думая, он тут же сочинил, что искать исполнительницу роли приедут и в Силмалу. И почему бы им не приехать? Разве Силмала в другой республике находится?

Валия снова высунула из окна голову и спросила:

— Как ты считаешь, мне надо приодеться?

— Да нет, наоборот, — отозвался Атис, — ты должна выглядеть золушкой.

Валия исчезла и вскоре вышла в простом ситцевом платьице и в завязанной на затылке косынке.

— Прекрасно, — сказал Атис. — Поехали. Ты только об этих людях из кино никому ни слова… это военная тайна, я вовсе не имел права говорить тебе. Ведь они не хотят, чтобы люди знали заранее, так им легче выбрать более подходящую.

На дороге они обогнали Даце, которая тоже спешила в поле, и крикнули ей «с добрым утром». Даце смотрела, как они уносятся по извилистой дороге, и сама не понимала, что она испытывает при этом — грусть или безразличие. Странно, но после недавнего вечера в библиотеке, когда они впервые собрались, чтобы организовать совет, что-то в корне изменилось в ее чувствах к бригадиру. Даце в тот вечер впервые по-настоящему поняла, что для этого парня она всегда была и будет пустым местом. И впервые его пренебрежительное поведение пробудило в ней то, что называют задетым самолюбием.