— Все-таки странно, не правда ли? — спросила Дзидра, всматриваясь в газетные столбцы. — Интересно, что скажут Бирута, Леон и другие?

— Если они прочитали, то, наверно, как мы с тобой, удивляются.

Дзидра включила утюг, собираясь гладить выстиранное вчера белье. Но если у Зане необычное письмо вызвало только недоумение и даже недовольство тем, что в газете назвали ее имя и значит все ее знакомые прочтут, то в Дзидре письмо это разбудило тоску по дому, по Силмале.

Правда, она сама, по собственной воле убежала из деревни. Она рвалась из колхоза, где не могла ничего заработать. К тому же старшая сестра уже была в Риге. Конечно, что говорить, и здесь без работы пирогов не подносят. Но зато человек знает, что он получит за свой труд.

В глубине души Дзидра всегда немного тосковала по Силмале. Она любила бродить по лесам, собирать ягоды, грибы, орехи. Ей до сих пор не удалось, как Зане и Бируте, привыкнуть в городской сутолоке и чувствовать себя в Риге так, как чувствовали себя они. В самом начале, когда Дзидре не удалось устроиться в магазин, где работала Бирута, она упала духом и чуть было не уехала обратно в деревню. Но Зане удержала ее.

Они пишут, что и в Силмале скоро электричество будет. Силмала и электричество — не верится что-то. Дзидра, разглаживая утюгом кофточку, покачала головой. Она не могла представить себе, что в Силмале что-нибудь изменилось, во всяком случае настолько, чтобы стоило туда вернуться. И отец в своих редких письмах ничего не рассказывал. Разве только, что новый председатель — мальчишка, что у Алине Цауне свиноферму отняли — Терезе Гобе отдали, Бриксниса с бригады сняли, а вместо него Атиса Рейнголда поставили, и что сын Алине из Канады письмо прислал.

Потом Дзидра подумала о Бируте Межалацис. Бирута вот уже несколько лет работала продавщицей в промтоварном магазине. Она уже настоящая горожанка. А Леон Зейзум? Они с ним в Силмале были ближайшие соседи. Правда, в городе они видятся редко. Особенно с Бирутой — ей постоянно некогда: то работа, то механик с ВЭФа, с которым она уже второй год гуляет. Зане считала, что ничего хорошего из этого не получится, больно долго женихаются они.

Леон иногда навещал сестер. Ему, правда, приходилось ездить к ним из другого конца города. Потом он вступил в комсомол, это тоже много времени требует. Говорил, что хочет учиться в вечерней школе. Он уже давно не показывался.

Дзидра поставила утюг и, бережно неся на руке белую шелковую кофточку, повесила ее в шкафу. Когда Юрциниете вернулась с огорода с корзиной огурцов и принялась возиться на кухне, сестры легли спать. Ни Дзидра, ни Зане в эту ночь долго не могли уснуть. Письмо, хотя и каждую по-разному, лишило их покоя, заставило призадуматься.

На другой день маникюрша Хелга сказала Зане:

— Вот какая ты, оказывается, знаменитая… письма к тебе даже в газетах печатают. Как тебе это нравится?

— Да ну их! — резко отозвалась Зане. — Умники выискались.

Хелга вздохнула, намазала перед зеркалом губы и, щелкнув замком сумочки, совсем серьезно сказала:

— А знаешь, если бы меня так звали, я бы пошла.

— С ума спятила!

— Пошла бы, — повторила Хелга. — Был бы у меня дом в деревне, я дня бы не стала сидеть тут и ногти пилить.

— Ну, ты в самом деле чепуху несешь! — сердито воскликнула Зане.

— Я поехала бы, — утверждала Хелга. — Только у меня никого нет. Работай здесь, и все. Но, ей-богу, мне хотелось бы чего-нибудь другого.

— Чего, например? — насмешливо спросила Зане. — Конечно, ты в нашей Силмале не была. В темноте ног не выворачивала…

Хелга уже собиралась уходить. Застегивая светлое пальто, она улыбнулась Зане:

— Чего дуешься? Разве кто-нибудь заставляет тебя? Я тебе только как подруге говорю: надоело мне за маникюрным столиком торчать. Но я, наверно, все равно никуда не уйду отсюда. У меня просто смелости не хватит. До свидания! Завтра в кино пойдешь?

— Не знаю, — резко ответила Зане. «Советчица выискалась! Умница! Других учить, конечно, легко. Сама хочет сухой остаться, а других уговаривает в воду лезть. Тоже мне подруга!»

Зане, сердитая и нервная, вцепившись пальцами в волосы нетерпеливой клиентки, раздраженно воскликнула:

— Кто так голову моет! Не могу же я перманент на грязных волосах делать! Идемте — перемоем!

Через два дня, в воскресенье вечером, к сестрам приехал Леон Зейзум. Леон низкорослый, светло-русый, плечистый парень, двадцати двух лет, по-деревенски неуклюжий, загорелый, как цыган.

— Письмо читали? — спросил он. — Я просто обалдел, когда свое имя увидел. Как вам вся эта история нравится?

— А нам-то что? — ответила Зане, открывая и снова закрывая лежавшую у нее в руках книгу. — Каждый может писать, что хочет, но никто не может учить меня, как жить. Глупости это, и только.

— А меня это письмо за душу взяло, — признался Леон. — Во многом все же они правы. Разве мы не убежали от трудностей? Убежали.

— Ну и что с того? — вызывающе спросила Зане. — Каждый ищет, где лучше. Всегда так было.

— Ну да… говорят так, — сказал Леон. — Но все же, если подумать — вот все бы удрали, так что тогда?