Когда Дижбаяр в хорошем расположении духа после репетиции вошел в комнату, она встретила его словами:

— Ну, хамелеон?

Дижбаяр удивленно и растерянно вытаращил на нее глаза:

— Как это понимать?

— Так, как я говорю. Удивляюсь, как ты еще находишься на идеологической работе. Ничего, эта Лауре уберет тебя.

Когда она рассказала о своем разговоре в библиотеке, Дижбаяр, сверкнув очками, начал вышагивать взад и вперед по комнате. Затем он сказал:

— Надо ехать в Ригу.

Десятая глава

Идет снег. Большие белые хлопья тихо падают на землю, застилая ее толстым, девственно чистым покрывалом. Исчезают бурая трава, листья, высохшие стебли. А невидимые облака все сыплют и сыплют снежные хлопья.

Сегодня у Инги и Юриса свадьба. Это означает веселую сутолоку и волнение, опьяняющий аромат еловых веток в комнате и вкусный запах пирогов, которые пекут матери Инги и Атиса Рейнголда.

Это счастливая улыбка на взволнованном, раскрасневшемся от радости и спешки лице Инги. Но, странно, у нее сегодня ничего не клеится. Инга озадачена своей нерасторопностью. Они с Анечкой носятся по комнате, прибирают ее, но столы не накрыты, вещи, как она привезла их от Себрисов, так и лежат на кровати, на полу стопка ее книг.

А тут еще Юрис. Распахнул дверь и позвал:

— Ингочка! Зайди в контору! Тебя хотят видеть.

Инга бросила скатерть, которой собиралась накрыть два сдвинутых вместе стола, и пошла за ним.

Во дворе стояла легковая машина. В конторе ждал Гулбис. Не раздевшись, в пальто, сразу видно, что торопится.

— Заехал поздравить новобрачных, — сказал он, крепко пожимая Инге руку. — Желаю вам долгой и счастливой совместной жизни. Будьте всегда хорошими, верными друзьями… и сильными людьми.

— Спасибо, — сказала растроганная Инга и вопросительно посмотрела на Юриса.

— Товарищ Гулбис вечером не может, — ответил он.

— Жена заболела, — сказал Гулбис. — А одному не интересно. Может быть, это старомодно… Но такие уж мы.

Он улыбнулся и подал Инге небольшой сверток.

— Это вам. От жены и меня. Еще раз желаю вам счастья.

Инга и Юрис стояли во дворе с непокрытыми головами и смотрели вслед удалявшейся машине.

Инга, тихо вздохнув, сказала:

— Как хорошо, что есть такие люди!

— Поторопись, Ингочка, — напомнил Юрис. — Нам скоро идти.

И Инга ушла: ведь на самом деле скоро надо быть в сельсовете.

Торопилась и Даце, она тоже собиралась пойти с ними в сельсовет. «Как жаль, что нет нового платья, — думала с огорчением Даце, — как же пойти на свадьбу в старом! Но разве в такой спешке что-нибудь сделаешь? Мать права, когда посмеивается: ну и свадьба! Как на пожар… Хорошо, если лицо умоешь».

Даце, конечно, не только умылась. Рано утром Дзидра Вилкуп накрутила ей волосы на бумажки, и вся голова теперь была в смешных рожках.

Даце отглаживала свое старое синее платье и уговаривала себя, что оно не такое уж плохое.

— Даце, дай-ка мне зеркало, — просунул в дверь голову Теодор, он был еще полуодет. Даце дала ему зеркало.

На дворе коротко и отрывисто залаяла собака. Даце даже не слышала ее. И когда раздался стук в дверь, а за ним голос Максиса: «Можно?», Даце заметалась по комнате. Какой беспорядок! Она собрала раскиданное белье, спрятала его в шкаф, схватила со стула пудреницу, расческу, но Максис, которому показалось, что он уже долго простоял за дверью, вошел в комнату. Только теперь Даце вспомнила о своих рожках и растерянно схватилась за голову:

— Ой! На кого я похожа!

— Почему ты так волнуешься? — спросил Максис. — Погоди, не дергай так. Я помогу тебе.

Даце, словно одурелая, позволила ему усадить себя на стул, и он неловкими пальцами начал раскручивать ее рожки. С ума сойти! Она сама не знала, почему позволяет это.

Максис засмеялся:

— Теперь ты на пуделя похожа… такая пушистая и кудрявая.

— Я сейчас расчешу, — заикаясь проговорила Даце и вспомнила, что зеркало у Теодора. Она схватила расческу и стала причесываться. Пальцы дрожали.

— Вчера я был в Таурене, — сказал Максис, кладя на стол какой-то сверток. — Купил подарок… от нас с тобой. Посмотри, нравится?

Он развязывал бечевку, а Даце смотрела на его пальцы. Кожа на них грубая, шершавая, но ногти вычищены, на большом пальце левой руки рубец. Максис в белой рубашке. Видно, сам гладил ее — манжеты не накрахмалены, на одной складки.

— Может, надо было что-нибудь другое, — сказал Максис, — но ты ведь знаешь, какой в Таурене выбор.

В бархатной коробочке поблескивали шесть чайных ложечек.