Дара рассмотрел его, поднеся конверт вплотную к носу, нахмурился и даже вроде поёжился. Салли уже знала язык его тела. Кто-то бы подумал, что Дара грозно разминает мускулы, но на самом деле это движение плечом означало, что ему неуютно.

Салли тоже взглянула на обложку и хотя та не произвела на неё большого впечатления, ей стало понятно, отчего именно Даре не по себе. Люди на фотографии были словно из глянцевой рекламы середины XX века, но неестественные даже для глянца. Слишком зализаные, лоснящиеся лаком волосы, слишком приличные лица, блестящие от натренированных улыбок. Не люди, а дворецкие роботы из времён, когда роботов и близко не было. И ещё эта абсолютно чёрная непонятная штука, на которую они смотрят. Штука даже не стояла на столе, а присутствовала. Именно так – «Присутствие» – и называлась пластинка.

Робот подошёл к стоящему на стеллаже древнему проигрывателю, поднял плексигласовую крышку, щёлкнул тумблером и протянул руку Даре, Дара отдал конверт. Робот аккуратно извлёк чёрный диск, положил его на вертушку, подтолкнул её пальцем, помогая раскрутиться, провёл по пластинке щёточкой, сметая пыль и опустил рычажок микролифта. Игла медленно опустилась на пластинку.

Салли ожидала услышать холодные органные построения в духе Баха, но из колонок зазвучали спешащие гитарные аккорды, рваные и тревожные. Совсем не та музыка, которую стоило бы назвать таким многозначительным словом.

Салли улыбнулась.

– Ну, теперь мы знаем, как тебя расшевелить, – сказала она Реджи и стала разглядывать другие пластинки, а Дара всё пристально смотрел на диск и вслушивался в высокий и скрипучий голос певца.

Реджи протянул палец и поднял рычажок. Музыка оборвалась. Реджи, не поворачиваясь от проигрывателя, сказал:

– Фотография на конверте пародирует типичную для Англии того времени ситуацию: семья собралась, нарядилась, села ждать гостей и поставила на стол conversation piece. Но что скажешь о непонятном абсолютно чёрном предмете?

– Что? – спросил Дара робота.

Робот не ответил. Дара посмотрел на Салли, Салли пожала плечами. То, что произнёс робот, явно принадлежало Мёрфи. Одна из сотен историй, какие он рассказывал и ещё явно бы рассказал, не исчезни он так внезапно. Салли поймала себя на том, что не думает над словами робота, а наблюдает за реакцией Дары. Это стало для неё привычкой: после разговора с Верой она невольно стала обращать внимание на то, как он реагирует на рассказы Мёрфи. И таки Вера была в чём-то права: для них двоих рассказы Мёрфи звучали совершенно по-разному.

Для Салли рассказ был подобен пазлу: Мёрфи выкладывал на стол недостающий фрагментик, мозаика складывалась и Салли хотелось похлопать в ладоши. Но всё что было в итоге – красивая картинка.

Дара же продолжал пытливо всматриваться куда-то внутрь себя. Будто для него рассказ был бесформенным с виду отрезом ткани, который надела огромная невидимая рука и ткань обрела форму и стала перчаткой. А Дара всё пытался разглядеть владельца невероятной руки.

Как если бы рассказ был фокусом и Салли была довольна тем, что фокус удался и её обманули, но Дара всё пытался и пытался разгадать секрет.

Конечно, некоторые рассказы были слишком странными, будто он им давал попробовать дорогое вино, а Дара с Салли, не привыкшие ни к чему, кроме дешёвого джина с тоником, морщились от кислого и вежливо просили чего-нибудь попроще.

Салли стало немного совестно: она пропускала мимо ушей болтовню старого художника, вся поглощённая своим парнем, будто на нём свет сошёлся клином. Теперь, когда Мёрфи исчез, у неё нет ни малейшего представления, где его искать. А она по-прежнему смотрит на парня. И – тут она наконец заставила признаться себе в этом – немного боится, что без Мёрфи их отношения развалятся. Сейчас у них общая дыра в жизни, но как долго дыра может заменять общего друга?

– Я надеюсь, все остальные подсказки не в пластинках, – сказал Дара. – Их здесь сотен пять.

– Семьсот тридцать шесть, – сказал Реджи.

– Ага, – сказала Салли. – Всего-то год, если слушать по две в день.

– Обязательно слушать? – повёл плечом Дара. – У Мёрфи музыка иногда – как по лестнице взбираться, но не ногами, а извилинами.

– Ну ты скажешь тоже.

– Правда. Он меня как-то заставил слушать какой-то джаз и это…

– Вот как? Меня он ничего не заставлял слушать. Начинает казаться, что он тебя любил больше, чем меня.

– … это было как решать кубические уравнения из нот. Красиво, но я был вынужден просить пощады.

– Ну раз он тебе ставил музыку, ты и думай, какая пластинка должна быть следующей.

– Он мне одну ставил. Но я не помню имени. Кстати, я тебе пересказывал. Помнишь… – Дара слегка покраснел, – про того музыканта, который запрещал записывать концерты?

– Помню, – смущённо улыбнулась Салли. – Его звали Джарретт.

– Да. Стив Джарретт? Тим Джарретт?

– У тебя есть что-то из Джарретта, Реджи? – спросила Салли.