И самой адской пыткой, самым ужасным и диким осознанием стало его полное отсутствие и моя собственная больная тоска по своему палачу. Мое несчастное мертвое сердце воскресало в надежде каждое утро и умирало, корчась в муках каждую ночь, когда я понимала что сегодня он не придет. Потом я попросила зеркало. Ведьма долгое время отказывалась мне его дать…но я сбежала из ее кельи к реке и впервые увидела свое отражение в воде.

Мой крик слышало каждое живое существо за несколько километров. Потому что я взвыла увидев ту уродливую гримасу, которая смотрела на меня перекошенным глазом с тремя рваными шрамами на щеке, с покорёженным ртом и разорванной шеей. От уголка рта до самого уха идет грубый красный шрам. Как же я ужасна, от былой красоты только одна часть лица…но и это не спасет. Вот почему он не приходит и никогда не придет. Он изуродовал меня и никогда больше не сможет посмотреть на мою жуткую маску вместо лица. Вахид не будет любить такого страшного монстра, каким он меня сделал…Увидит и ужаснется. Как и любой другой на его месте.

Наверное, это стало последней каплей. Наверное, это добило меня. Я бросилась в дом ведьмы, перерыла ее склянки с надписями и нашла одну с этикеткой подписанной ее витиеватым почерком «смертельный яд». Я откупорила ее и уже поднесла ко рту, как она треснула в моих руках и жидкость пролилась на пол.

— Идиотка! Только силу на тебя потратила и яд испортила!

— Зачем? — Закричала я и обернулась к ведьме, чувствуя как по щекам катятся слезы, как разрывается мое сердце от разочарования от понимания что лучше бы мне умереть чем жить без своего малыша и без лица…

— Затем, что это не конец! Затем, что ты должна жить дальше! ОН будет любить тебя любой!

— Он меня ненавидит, он меня изувечил, он даже посмотреть на меня не сможет!

— Ненависть так близка к любви, она ее родная сестра двойняшка. Страшнее равнодушие. Слишком просто умереть, слишком просто избавить его от мучений, а потом и от угрызений совести. Живи! Стань для него наваждением! Стань для него безумием!

— Ты…ты видела мое лицо?

— Я? Да! А он не увидит! Ты аксагол и ты с ним связана. Для него ты всегда будешь ядовито прекрасной, желанной и необходимой. Не облегчай ему жизнь!

— Он все равно больше не придет.

— Придет…скоро ты им понадобишься. Жди…Терпеливым да воздастся!

И я ждала. Каждый день и каждую ночь. Прикасаясь кончиками пальцев к шрамам и боясь посмотреть в зеркало. Заха сделала для меня маску из телячьей кожи. Я надевала ее, когда ходила в деревню на рынок, покупала для нее травы. Люди оборачивались на меня, дети показывали пальцем. Кто в наше время ходит в масках…Как же долго тянулось время. Для меня делились дни на три части. Утро полное надежд и какой-то эфемерной радости, вечер, наполненный разочарованием и ночь, утопающая в боли и тоске по своему ребенку и по жуткому деспоту, который лишил меня счастья, лишил материнства и отобрал у меня красоту. Палачу, которого я все еще продолжала любить и ненавидела за это только себя.

И не переставала ждать его появления, ждать как одержимая свой источник боли и счастья. Только он мог заставить мое мертвое сердце биться…Меня ломало от адского одиночества, от боли потерь, от воспоминаний, подбрасывало от ночных кошмаров, в которых жуткий зверь полосовал мое тело когтями. Или детский плач. Там, где-то далеко от меня плачет моя девочка, кричит. Кто заботится о ней? Кто ее кормит? Любят ли ее? Но я обещала Захе не задавать вопросы, таков был уговор. И я молчала, оплакивая свою малышку и разлуку с ней, чувствуя как течет из груди молоко только при мысли о младенце.

— Сцеживай молоко. Я продам его в деревне и будет нам на что жить и есть. Ты теперь должна мне.

Можно подумать ей не платили за то, что я здесь нахожусь.

— Кому нужно мое молоко?

— Меньше вопросов. Сцеживай. Я сама разберусь.

— Ты отдашь его моей дочери?

— НЕТ! Я его продам на рынке. Женское молоко стоит больших денег, а еще оно нужно мне для ритуалов. Так что давай, не ленись. Сцеживай каждый час-два. Чтоб было побольше.

И я сцеживала, отдавала ей наполненные бутылочки и тешила себя надеждой, что она отдаст мое молоко моему ребенку или ребенку, который и правда в нем нуждается.

Но однажды двери кельи открылись…За мной пришли. Банахиры в черной одежде и в черных сапогах. Один из них сделал шаг ко мне.

— Собирайся. У меня приказ отвести тебя к императору!

Кем он был для меня? Он был для меня всем…кем может стать мужчина для женщины. Любовником, отцом, другом….убийцей, палачом, насильником, зверем, чудовищем. Моим всем. Всем ради чего я продолжала дышать. Воздухом. Моим отравленным кислородом без которого мои легкие корчились от боли. После адского всплеска его жестокости ничего не изменилось…Я помнила кем он был для меня раньше. Нет, не просто императором и наложницей, не просто любовником, который приходит чтобы трахнуть свою женщину и уйти. Нет. Он всегда выслушивал меня. Я рассказывала ему обо всем, о том, о чем женщины не говорят с мужчинами. Ему всегда было интересно, он меня слушал с величайшим вниманием. При каждой нашей встрече он обхватывал мое лицо руками и тихо спрашивал:- Скучала по мне? Чем занималась без меня моя девочка? Чем была занята? И я с ума сходила от этих вопросов потому что они делали меня значимой для него, не просто королевской подстилкой. А сейчас, стоя в его кабинете я ощущала, что многое изменилось и мутировало между нами. Он смотрел на меня исподлобья, наклонив голову и сжимая руки в кулаки. И меня ослепило его красотой, меня окатило ею словно кипящей волной от которой бешено забилось сердце. Его растрепанные черные волосы, эти глаза цвета кристально-чистой изумрудной зелени от которой перехватывает дыхание…Они непроницаемо холодные, они чужие и злые. В них больше нет моего отражения. И они могут становиться звериными и голодными эти глаза. Голодными до моей боли и смерти. Вначале я испугалась, что увидев мое уродство его лицо исказит гримаса отвращения, он отпрянет от меня, отвернется, отведет взгляд…Но этого не случилось и вспомнились слова ведьмы — он не видит моего уродства. Для него я все такая же. И я не знаю наказание ли это или спасение. «Вахид…что с нами не так? За что ты меня так ненавидишь? Почему не веришь мне? Почему веришь кому угодно, но только не своей Лане? Если бы я могла впустить тебя в мое сердце, в мою голову, в мой разум, если бы я могла дать тебе увидеть тебя самого моими глазами ты бы осознал как дико, как невыносимо и одержимо я люблю тебя. Я даже не смогла тебя возненавидеть… только страх, отчаяние и боль. Никогда и никого у меня не было и не будет кроме тебя. А ты…ты настолько дьявольски жесток со мной. Любимый Вахид…»Наши взгляды встретились и зеленые глаза сверкнули как будто всполохами молний, как будто засветились изнутри на какие-то мгновения, на какие-то считанные секунды. И эти секунды длиной в бесконечность. Как будто время остановилось. Позвал меня. Разве имеет значение зачем если я снова вижу его спустя столько времени, спустя недели которые казались мне ежедневной смертью. А потом вдруг шагнул ко мне, дернул за плечи и крепко обнял. Так сильно, что у меня захрустели кости и из глаз покатились слезы, казалось каждая молекула моего тела сжалась от боли, словно после обморожения их обдали кипятком и теперь они корчатся в агонии. Вся я сплошная агония. Пусть только его руки не разжимаются…Пусть никогда не кончаются эти страшно-прекрасные секунды когда зверь был пока что человеком и человек…человек захотел прикоснуться ко мне. А потом резко оттолкнул…и меня накрыло диким разочарованием. Нет, он не позвал меня к себе. Нет, я не пришла для того чтобы мой император увидел меня. Я всего лишь донор. Меня привели не к нему, а к Айше. Что ж…Если это мое предназначение я его исполню. — Ты дашь ей столько крови сколько потребуется, — услышала я глухой голос Вахида. Словно он обращался не ко мне, а к пустому месту, — никакого сопротивления, никаких разговоров. Ты здесь только для этого. Я ничего не ответила, только пустила взгляд. Можно подумать такого уже не было, можно подумать мою кровь не брали для Айше раньше и я этому сопротивлялась. Хотелось спросить, а где же та синтетическая дрянь, которую они вливали ей раньше, чтобы больше не пользоваться мной, но промолчала. Так вот почему меня не убили. Горечь затопила с такой силой, что казалось я задохнусь от нее. Но ровно до тех пор, пока не увидела Айше. Слабая, бледная с черными огромными провалами-безднами под глазами, с прозрачной кожей, через которую просвечиваются вены, с синими губами. Она лежала на с закрытыми глазами и влажные от пота волосы разметались по подушке. — Жар не спадает. Не помогают никакие лекарства. Ей очень плохо. Сказал врач и бросил взгляд на меня. — Я подготовлю все к взятию крови и переливанию. — Нет! — сказала я и оба мужчины оглянулись на меня и глаза Вахида сверкнули адской яростью. — Дайте мне скальпель или нож. Император прищурился, потом достал из-за пояса кинжал и протянул мне. — Одно неверное движение и ты не просто будешь мечтать о смерти, ты будешь о ней умолять. Твои страдания будут адскими, — прошипел он, на лице печать ненависти и ноздри раздуваются от ярости. Это не пустая угроза. Мы оба знаем КАКУЮ боль он умеет причинять. Взяла нож, прижала к запястью и полоснула по вене, потом приподняла руку над лицом Айше, поднося ближе к ее рту. Капли крови падали ей на губы, но она казалось их не чувствовала. — Это бесполезно она слишком слаба. — Свежая, теплая кровь лучше перелитой…Так было раньше. Сказала я, но врач отрицательно качнул головой и уже приготовил жгут, но в эту секунду тонкие пальцы Айше впились в мою руку и она дернула ее к своему рту, впиваясь в плоть клыками, вгрызаясь в нее, заставив меня застонать от боли и закатить глаза, когда сосущие движения ее рта потянули из меня кровь. Перед глазами все кружилось и плясало, я смотрела только на него…на своего императора, на своего палача, на своего тирана. Если я сейчас умру, отдавая всю свою кровь его сестре пусть это будет у него на глазах. — Цвет кожи меняется! — воскликнул врач, — Посмотрите! Серость и синева уходят! Регенерация…она вернулась! Я слышу его как сквозь вату. Из меня уходят последние силы. Мне кажется мои ноги онемели, а руки больше не слушаются. Сознание постепенно уплывает…Но Айше никто не останавливает, а значит она меня сегодня убьет. Выпьет до дна. «Я готова умереть…Ради тебя, Вахид….Забери мою жизнь. Она и так принадлежит тебе»- ХВАТИТ! — крикнул в ту секунду, когда мои ноги подкосились. Кто-то подхватил меня на руки. Я не видела кто, но точно знала чьи это руки…Теперь можно провалиться в черноту. Теперь не страшно. Разве я уже не умирала в его руках.

— Любишь его! Прошептала хрипло Айше, приоткрывая тяжелые веки. Я сижу у ее кровати. Мне позволили остаться, потому что она просила об этом, не дала меня забрать. Закричала, когда они начали выводить меня из комнаты под холодным и равнодушным взглядом Вахида, после того как привели в чувство…Уже каплями его крови. Она обожгла мне внутренности и я ощущала, как она бежит по моим венам. — НЕТ! Пусть останется! Рядом с ней не так больно! Пусть здесь будет! — Айше…она… — Я знаю. Пусть останется. Пусть будет здесь. Какая разница одна проклятая рядом с другой. Чем она может навредить если останется со мной? Пусть это станет ее наказанием жить постоянно с полугнилой недоволчицей. — Любишь… — Люблю…Ответила так же тихо. Мне хотелось, чтобы она не прекращала говорить. Потому что я так долго не общалась ни с кем кроме ведьмы. Глаза Айше смотрят куда-то вдаль. Она часто вот так словно была слепой, словно больше ничего не видела кроме своего внутреннего мира. Я успела забыть насколько близкой она стала для меня в свое время. Как мы часами говорили с ней, как она улыбалась и сжимала мою руку своими маленькими руками. — Тогда зачем ты его предала? — и не дала мне ответить — Не лги! Слышать ложь и знать о ней, больнее, чем слышать правду! Предпочту умереть. Вместе с тобой, если снова солжешь. Боль его видеть больше не могу! И я молчала. Нет смысла кричать о своей правоте, когда тебе никто не верит и приговорили тебя. А мою боль? Кто не сможет смотреть на нее? Кто сжалится надо мной? Слуги пришли обмыть Айше. Они достали ее хрупкое тело из постели, раздели, отнесли в теплую ванную. Я успела увидеть уродливый горб и спину которая полностью искорежена жуткими шрамами. — Кости ломаются иногда торчат наружу. Рвут кожу. Последние разы особо ….особо невыносимы. Обреченно сказала Айше и дала уложить себя в мыльную розовую воду. — Вода снимает боль… как и твоя кровь. Я словно под наркотиком, так мне хорошо сейчас. С ужасом думаю, что будет когда действие прекратится. — Я дам тебе еще! — Это слишком много. Так я убью тебя и умру сама. Мне нужно…нужно тебя дозироватьОна хрипло засмеялась. — Ты теперь мой морфий, Лана. И…пока я жива жива и ты. Мне нельзя умирать. Завтра врач будет просчитывать дозу, которая позволит нам обеим существовать. Потом она уснула в постели. Впервые за несколько дней. Так я поняла из разговоров слуг, которые поменяли ее постель и одежду. Последние месяцы она кричала от боли и не спала совсем. Мне постелили на кушетке рядом. И это была королевская постель по сравнению с матрасом в пещере Заханаварры. Едва я положила голову на подушки мои глаза закрылись. Я провалилась в сон. Наверное, от слабости и от волнений. Но среди ночи я вдруг резко открыла глаза и вздрогнула всем телом. Я услыхала плач младенца. Такой надрывный, захлебывающийся, жалобный. Внутри все болезненно сжалось. Я хотела закрыть глаза, но так и не смогла. Этот плач сводил меня с ума, разрывал мне сердце, заставлял ощущать как дрожат мои руки и ноги. Мне хотелось, мне было необходимо идти туда, на этот плач, найти этого ребенка. Выходить из спальни Айше запрещено. Но охраны нет, а сама она крепко спит. Я ненадолго. Просто посмотрю кто это плачет, посмотрю и вернусь. Я ненадолго. Пару минут. Никто даже не заметит. Вскочила с постели и босиком в коридор. Прижимаясь спиной к стене…влекомая голосом малыша. Кажется к нему никто не подходит. Он кричит и кричит. Его плач не смолкает. А у меня…у меня адски разбухла грудь и кажется молоко сейчас разорвет ее на части. Оно буквально сочится из сосков, особенно когда я слышу этот крик. Голодный крик. Передо мной дальняя комната, дверь плотно закрыта и за ней разрывается младенец. И вдруг голоса прямо у двери, отпрянув в темноту слышу …слышу голос Гульнары. — Когда он уже замолчит? — Устанет и замолчит. Последнее время у него все меньше и меньше сил кричать, моя госпожа. — Это невыносимо! — Невыносимо. Бедняжка. Он умирает от голода и никто не может ему помочь. — Аллах поможет. — Вы не побудете с ним? — Нет. В этом нет смысла. Я пойду в дальние комнаты, чтобы не слышать этого ора. — Может попробуете покормить еще раз? — Пыф. Толку? Он не берет грудь. Плюется, орет еще сильнее. У меня уже и молоко перегорело. Давать нечего. Пойдем. Голова болит от этого крика. Скорей бы все закончилось. Шаги затихли по коридору, малыш все кричал и я…вместо того, чтобы уйти. Ведь я должна уйти, правда? Это ребенок Вахида и Гульнары? Ненавистный мне… выживший вместо моей девочки. Мне надо уйти…Но вместо этого моя рука ложится на ручку двери, открывает ее и я оказываюсь в комнате. Младенец кричит еще сильнее, подбегаю к колыбели и мое сердце кажется разрывается от одного взгляда на него, а по груди и животу течет молоко. — Красивый…какой же ты красивый малыш. Иди…Иди я покормлю тебя. Шепчу как безумная, мне кажется….кажется что это мой ребенок. Я словно с ума сошла. Схватила малыша, обнажила грудь и прямо стоя вложила сосок в его кричащий, широко распахнутый ротик…Это было мгновение…какое-то дикое мгновение и ребенок жадно присосался к груди, так что стало больно…. И в тоже время по всему телу разлились волны блаженства и ощущение правильности. Два шага назад и я уже сижу в кресле, покачивая малыша, присматриваясь к его сосущим щечкам, к длинным темным ресничкам, к нежному лобику и курчавым волосикам. Все мое тело охватывает трепетом нежности. Он ест причмокивая, а я закатываю глаза и….впервые за долгие дни отчаяния и мук ощущаю себя счастливой. Это какой-то транс из которого сложно выйти, пока малыш не опорожняет всю грудь, а затем и другую и не засыпает у меня на руках. Сытый…такой нежный, такой маленький. От одного взгляда на него у меня щемит в груди и захватывает дух. Нежно кладу в колыбельку, не в силах оторвать взгляд от маленького ангельского личика, от сжатых кулачков. Так же медленно ухожу… Вовремя. Снова слышны голоса. — Что-то он притих. Может уже все? — Посмотри! Это голоса нянек. Гульнары с ними нет. — Сама смотри. Мне страшно. — Давай! Надо точно знать. Может тогда хоть проспим до утра и не надо будет его на руках носить! — Ладно! Одна из них входит в комнату. Какое-то время ее нет, потом слышно удивленное хмыканье. — Он спит. — Спит? — Да. Спит. — Впервые за этот проклятый месяц! — Спит… — усмехнулась, — аки младенец. Пошли и мы поспим. Может это от слабости. Но нам же и лучше. Медленно пошла в сторону комнаты Айше, тихонько вошла обратно и юркнула в постель. Впервые за долгое время я не сцеживалась и наконец-то уснула. Мне…мне снился мой сын. Во сне почему-то у меня был сын, а не дочь. Сын с личиком малыша Вахида и Гульнары, которого я кощунственно накормила своим молоком.