— Вот услышат мертвые, как вы рыдаете, вернутся сюда призраками и вселятся в ваши тела.

Скорбящие оторопело смотрели на него, а Мохамед чуть тактичнее добавлял:

— Они умерли, потому что пришло их время. Им вовсе не хочется, чтобы вы оплакивали их до конца своих дней.

Мохамед был добрым и мягким. Когда еды не хватало, он отдавал свою порцию мне или другим малышам, приговаривая: «Ешь-ешь, ты же кроха, тебе расти нужно!»

Ибрагим отличался от Мохамеда абсолютно во всем. Высокий и худой, он был примерно на год старше брата и обожал командовать. Когда мы работали на ферме, Ибрагим вечно указывал мне и остальным детям, что делать. Если мы не слушались, он в бешенстве пинал лопату или ведро или просто уходил прочь.

У Ибрагима случались приступы: тело начинало дергаться, глаза стекленели, изо рта текла пена. Много лет спустя, после переезда в Северную Америку, я узнала, что такая болезнь называется эпилепсией.

Жилось в Магборо весело: по деревне бегали козы, под ногами путались куры. После обеда я играла в прятки с кузенами и друзьями. Одну из моих подруг тоже звали Мариату. Со дня знакомства мы с ней стали не разлей вода. То, что мы тезки, казалось нам очень смешным; мы с ней вообще много смеялись. Едва оказавшись на ферме, мы с Мариату упросили родных позволить нам работать рядом, чтобы не расставаться ни на минуту. Вечерами мы плясали подбой барабанов и пение соседей. Не реже раза в неделю вся деревня собиралась на представление. Когда подходила моя очередь выступать, я наряжалась в затейливый красно-черный костюм и изображала дьявола. Сперва я танцевала, а потом гонялась за зрителями, стараясь хорошенько их напугать.

Родителей я видела нечасто, но в десять лет отправилась погостить в Ионкро, деревню, где они жили. Однажды после ужина мы сидели на улице, и папа рассказывал, что было со мной до того, как я попала к его старшей сестре. В небе ярко светили звезды и луна. Из кустов доносился стрекот длинноногих кузнечиков, а в воздухе витали ароматы ужина — жареного перца, риса и курицы.

— Тебе повезло с самого рождения, — сказал папа, покуривая длинную трубку. — Ты появилась на свет в больнице, — продолжал он. Я знала, что для нашей деревни это необычно. — Твоя мама курила сигареты, причем курила много, и перед самыми родами у нее начались судороги и открылось кровотечение. В больнице сестры дали тебе специальное лекарство для глаз. Если бы не оно, ты осталась бы слепой.

Я содрогнулась, представив, как бы мне тогда жилось.

По словам отца, день моего рождения выдался холодным и дождливым.

— Это хороший знак, — улыбнулся папа. — Роды или свадьба в холод — большая удача!

На жизнь он зарабатывал охотой, а дичь продавал на рынке соседнего городка, куда возили свой урожай и крестьяне. Похоже, охота у папы не ладилась, потому что, если верить тете Мари, денег у него не водилось. Еще я знала, что папа вечно наживает себе проблемы и то дело попадает в тюрьму. Тюрьмой у нас называли большую клетку с деревянными прутьями, которая стояла в центре деревни, чтобы каждый мог поглазеть на преступника.

В Сьерра-Леоне девочки большую часть времени проводят с женщинами и другими девочками, а не с отцами, дедами и дядьями. Разговаривать с папой было очень приятно, и я внимательно слушала его рассказ о том, как меня отдали Мари и Али.

Как и у многих мужчин в Сьерра-Леоне, у папы было две жены. Старшую звали Сампа, а младшую, мою мать, — Аминату. До моего появления на свет Сампа родила двух мальчиков. Они оба умерли, не прожив и года. Когда Сампа забеременела в третий раз, папа заранее попросил Мари взять ребенка себе. Он надеялся, что благодаря этому малыш выживет. Мой сводный брат Сантиджи родился тремя годами раньше меня.

Вскоре после того, как Сантиджи отправили жить к Мари, моя мать забеременела моей старшей сестрой. Сампе это не понравилось: она ревновала к женщине, желавшей заполучить все внимание моего отца. Поэтому после рождения моей сестры Сампа принялась слезно просить моего отца, чтобы Сантиджи вернулся и жил с ними.

Мари была любимой папиной сестрой. По его словам, сперва он не хотел забирать у нее Сантиджи, опасаясь расстроить Мари. Но в итоге все-таки забрал, потому что слезные уговоры Сампы сменились злостью. Она ругалась с папой, пока Сантиджи не вернулся к родителям.

Мари и правда очень огорчилась, и тогда моя мама, желая угодить мужу и его сестре, пообещала отдать ей ребенка, которого ждала.

— Не знаю, девочка у меня будет или мальчик, но ребенок останется у тебя навсегда, — сказала ей мама. — Можешь считать младенца своим.

Меня отдали Мари, едва оторвав от материнской груди. По причине, которую не смог вспомнить даже папа, через три года Сампа снова отправила Сантиджи к золовке. Мы со сводным братом отлично поладили: спали рядом на циновках из соломы, ели из одной большой тарелки, мыли друг другу спину в реке. Став чуть старше, мы с Сантиджи постоянно друг над другом подшучивали. Но через три года Сампа снова решила забрать сына. Он не хотел уезжать, я не хотела с ним расставаться, но нам с Мари пришлось вернуть мальчика родной матери.

К тому времени, как я приехала навестить родителей, ревность довела мою маму и Сампудо крупных скандалов. Причины ссор не всегда удавалось понять: слишком уж громко и быстро говорили противницы. Вдобавок они дергали друг друга за волосы, пинались, плевались. Когда такое случалось в доме, мы с Сантиджи отползали к стене и наблюдали за драчуньями, вытаращив глаза и зажимая рты ладонями, чтобы не расхохотаться. Схватка двух взрослых женщин — зрелище уморительное: грудь вздымается, платья задираются чуть ли не до пояса, глаза сверкают… Глядя, как бьются мама с Сампой, я радовалась, что живу у тети, и мечтала о том, чтобы и Сантиджи рос у нее.