Шрифт:
– Когда я сумел, я взял свободу. А потом я взял небо. Теперь у меня есть все, что я хочу.
И глянул куда-то мимо Вилды.
Женщина сжала кулаки так, что ногти до крови впились в кожу.
Он сейчас видит облака! Да, он видит свои облака!
Проклятый Рябой Медведь!
В Хэддане просто так, за одну силищу, не назовут мужчину Медведем. Раз прозвали, значит, есть в нем что-то особое, дар Черной Матери.
И Вилда сейчас остро ощущала это «особое».
Медведь захотел – Медведь взял.
А ее, Вилду, не взял. Не захотел…
– Лучше бы ты убил меня! – страстно выдохнула женщина. – Лучше бы ты забил меня до смерти! Я предала тебя, Хаанс, я на тебя донесла!
В глазах боцмана таяли видения облаков.
– Да хватит верещать! – прикрикнул он на Вилду. – А то и впрямь наподдам! Я же сказал: кончай ворошить давние дела! Лучше расскажи про шайку. Я только про Секача слыхал, что повесили его.
Вилда взяла себя в руки и ответила очень ровно:
– Да, повесили. И шайка рассыпалась, разбежалась. Твоя Маргета махнула юбкой и подалась на побережье – надо думать, в бордель. Старая Головешка умерла. А я перебралась в здешние края, вышла замуж за местного парня, прошлым летом овдовела.
– Головешку жаль. Хорошая была старуха. Я ее часто вспоминал.
– А меня?
– Да как-то не очень.
– Хаанс… у тебя есть женщина?
– Угу. В каждом порту.
Глаза Вилды вновь сверкнули недобрым звериным блеском.
– Ладно, раз тебе угодно оставить прошлое в прошлом, будь по-твоему. Но сейчас не зря твоя тропа свернулась в кольцо, Хаанс Куртц. Ты вернулся домой! Семейство старой Эрментруды с радостью примет такого лихого молодца. Не под небесами твоя судьба, а здесь! Хэддан тебя вынянчил и вырастил. Эти горы, этот лес… ты любимый сын Черной Медведицы! Ты будешь самым грозным разбойником на здешних тропах. Оставайся! Твое имя станет проклятьем, гневом, ужасом. А я… я буду идти за тобой след в след, буду твоим щитом в самых жарких передрягах. Буду твоей усладой, твоей рабыней, твоей верной сторожевой собакой. Убью любого, кто умыслит зло на тебя…
Ее страстные речи были прерваны злым хохотком Хаанса:
– Ой, уморила! Это ты небоходу предлагаешь – застрять в лесной дыре и грабить прохожих? Грабил уже, знакомое дело. А теперь я – леташ! Ты никогда не узнаешь, дуреха, что это такое – земля под крылом…
Вилда замолчала, оскалившись и подавшись вперед. Вот-вот бросится к Хаансу! То ли на шею кинется, то ли в горло вцепится…
А боцман с запозданием выловил из отзвучавших страстных слов фразу, которая заинтересовала его больше других:
– Говоришь, меня здешнее семейство охотно примет? Стало быть, Гейнц разбоем промышляет?
– Так, по мелочи, одиночек теребит, – усмехнулась Вилда. – Им бы такого атамана, как ты!
– Угу… – Хаанс уже думал о своем. – Стало быть, те иллийцы, что вчера везли сеорету в обитель Антары…
– Их не тронули. Еще чего! Связываться с отрядом наемников!
– Понял. Ну, нам тоже бояться нечего. Мы ребята крепкие, при оружии. И нас трое.
В глазах Вилды загорелись злорадные, мстительные огоньки.
– Неверно говоришь, любовь моя. Думаешь, я зря зазвала тебя в сарай? Не «нас трое» а «их двое». Да уже, пожалуй, ты и один.
– Что? – не сразу сообразил боцман. А когда понял – рванулся к двери.
Но Вилда быстро погасила свечу. Во мраке что-то громыхнуло, ударило боцмана по ногам. Он выругался и, сбитый с толку, завертел головой: где выход? Снаружи тоже темно, свет в щели не падает…
– Хаанс, не ходи! – взвыла во мраке Вилда. – Их много, а Эрментруда – колдунья!
Хаанс не отвечал. Гнев и ярость ударили в голову, мешая соображать. Он дернулся в сторону, налетел на оглоблю… И тут почувствовал холодное дуновение. Погасив безумие, в мозгу зазвучали слова: «Дверь! Щели!»
Хаанс ринулся в ту сторону, откуда тянуло сквозняком. Налетел на что-то жесткое, отшвырнул с пути – и очутился у двери. Зашарил по ней, ища засов. Не нашел. Грянул в дверь плечом, сорвал ее с петель. В пылающее лицо ударила снежная круговерть.
Рядом возникла Вилда. Упала на колени, обняла его ноги:
– Не ходи туда, любимый!
– Пошла вон, дура! – рявкнул боцман. – Не нужна ты мне!
И тут Вилда изо всех сил рванула его под колени. Хаанс упал – головой на борону, чуть притрушенную соломой.
4
Вмиг умер колдун и открыл после смерти очи. Но уже был мертвец и глядел как мертвец. Так страшно не глядит ни живой, ни воскресший.
(Н. Гоголь)Свет, струящийся от маленьких масляных ламп, стал вязким, очертания человеческих фигур расплылись.
Маркус Тамиш обеими руками вцепился в край столешницы.
В ушах заскрипели ритмичные тяжелые звуки… это за окном, да? Снег хрустит под тяжелыми лапами гигантского зверя?