Помню один день, до боли синий – ни облачка на небе, чистая красота вперемешку с холодом, убивающим все живое. Туне Амалия пошла с тобой, чтобы посидеть в шалаше, глядя в бойницы, пока ты ждал добычи. Я только-только начала беспокоиться за вас, и потому помню тот момент с особой радостью. Издалека я услышала ваши голоса, звенящие серебристыми колокольчиками, словно трели чудесных птиц. И вот появились вы: коротенькие ножки Туне Амалии, ступающие по траве, одна ленточка в косе развязана, волосы растрепалась, Беатрис с локонами из шерсти волочится по траве. У тебя нос перепачкан землей, в руках ружье, которое больше тебя, ты шагаешь рядом с сестрой. Вы смеялись, шли голова к голове. Благодаря ружью и твоему упорству мы пережили скупую осень и холодную зиму. Мы уже не так голодали – или же просто привыкли. Ради вас я притворялась ведьмой на помеле – пока на печи варилась каша, я хохотала, кривлялась и произносила заклинания, размахивая большой ложкой, которую вырезал Армуд. По иронии судьбы именно ведьма, живущая во мне, когда-то привела нас сюда. Я оберегала вас от голода, от острых предметов, от проказы и сибирской язвы. Холодными зимними ночами согревала вас своим телом, в летний зной охлаждала водой из ручья. Чем больше я притворялась, что у меня есть небывалые силы, тем больше это становилось правдой.

В ту осень снег несколько раз таял, но под конец установилась прочная корка, которая обещала сохранится до нового года и до весны. Озеро замерзло – по утрам, когда мы просыпались, танцующие снежинки заполняли собой черный воздух. Лес лежал, отягощенный снегом, все съедобное укрыто глубоко под сугробами. Живот рос, несмотря ни на что, большой и теплый. Скоро мне снова предстоит стать матерью. Засыпая, я обычно трогала пальцами свое кольцо – в моих снах оно принадлежало мне.

Словно нож вонзился в тело, я мгновенно проснулась. У меня пошла кровь. Прежде срока!

Без предостережений, без ручательств. Армуда нет. Детских вещей тоже. Режущая боль, охватывающая живот – маленький росток, созревший внутри меня, наше с Армудом последнее дитя, выталкивалось из меня мощными судорогами. Беспомощная тоска, тихий жалобный плач. Утешения ждать было неоткуда, схватки продолжались, пока не закончились кровь и слезы.

Почему?

– Ты что, выходила?

Бриккен задремала, уже поздний вечер, пора ложиться спать, однако она набрасывается на меня, едва услышав, как хлопнула входная дверь. Никак не может успокоиться.

– А что, я должна была тебя предупредить?

– Нет.

– Вот и хорошо.

– А куда ты ходила?

– На улицу.

Я ходила выбрасывать пищевые отходы, Бриккен – прошла через темный двор с вонючим ведром в руке мимо яблонь и дровяного сарая. В своей жизни я делала чего похуже, не рассказывая тебе.

Только сейчас до меня доходит – ведь я изменяла ее сыну. Никогда не смотрела на это под таким углом.

И еще эта история с клапаном. Я отвожу глаза.

– Ага.

Неужели она не замечает, как все вокруг сжимается? Если я сейчас выложу карты на стол – о том, что я сделала, что мы сделали, и обо всем прочем? Нет. Ей предостаточно своих забот, она только что потеряла мужа, надо выплюнуть свою желчь в раковину и смыть водой. Стиснуть зубы, как следовало сделать с самого начала, а завтра мы вынесем все, что связано с Руаром, хоть я и не хочу этого. Мы рассортируем его жизнь по разным мешкам и вывезем, а пустоты заполним средством для мытья посуды и порошком от накипи. Как много вещей – я всегда считала, что у нас почти ничего нет. Поначалу Даг сердился на меня, что я не умею распоряжаться деньгами. Сам-то едва умел считать, ему надо было написать на бумажке, когда его посылали по какому-нибудь делу. Постоянно ковырял лицо грязными руками, от чего образовывались гнойники. Вот бы мне достался такой муж, который на что-то способен – как у Бриккен. Но мне достался Даг. Всего семь месяцев продолжался наш брак, оставшиеся двадцать восемь лет мы лежали рядом, глядя в потолок. Вернее, в потолок смотрела я – Даг тут же засыпал и начинал храпеть. Менее шести дней понадобилось заложникам на площади Норрмальмсторг, чтобы полюбить тех, кто взял их в заложники, а вот я – я так и не привыкла. Хотя насчет денег Даг был прав. У Бриккен в ее подручной кассе деньги оставались, а вот в моей таяли – когда в дверь стучали торговцы с чемоданами, полными всяких удивительных штуковин, я не могла сказать «нет». Один раз – шелковые чулки радостной расцветки, другой – пластмассовые цветы и тарелка с рождественским рисунком ручной росписи. Один раз я отдала все, что у меня оставалось, за две подушки на диван с яркими попугаями. Не помню, куда одна из них подевалась.

Я покупала новое, обустраивалась, стелила на стол красивую скатерть, но это, судя по всему, ничего не давало – всё равно все толклись внизу, у нее.

– Иди, потрогай, Кора, – могла окликнуть меня снизу Бриккен, – Какой мягкой становится ткань, когда все складочки расправлены!

Я не хотела. Даг улыбался глупой улыбкой, уезжал на работу, снова возвращался, пачкал, чесал в затылке, снова улыбался. Его руки вокруг моей талии, сопение в затылок. Попытаться поделиться с ним мечтами или тревогой – все равно что резать лук в двух сантиметрах от лица. Он только ухмылялся. Малыш Бу просыпался каждый час, как кукушка в часах, смотрел на меня и хныкал, хныкал. Я пыталась думать о босых детских ножках, о расцарапанных коленках с нежным пушком, но по полу ползли воображаемые пауки и нашептывали совсем другое. Потолок опускался мне на голову, когда Бриккен переступала через кучи мокрого снега в саду, в радостном возбуждении, с неизменной черно-белой шапкой на голове.

– Спускайся вниз! – кричала она, едва зайдя в дом. – Кофе готов! Поторопись – только богатые могут себе позволить медлить.

Сиять и проявлять заботу она тоже умела – ведь у нее был Руар. У него все получалось просто, даже яйца он ел проще, чем другие. Многие по одному вынимают осколки скорлупы, как стекла из раны. Руар делал не так. Он слегка постукивал ложкой вокруг вершины яйца, потом снимал крышечку, как шляпу, так что белок сиял под ней. Увидев, что мы смотрим, не отводя глаз, он поднимал брови.

– Ешьте, – говорил он. Когда отключалось электричество, он клал руку мне на спину, подводил меня к моему стулу за кухонным столом, помогал мне сесть и уходил чинить пробки. Электричество и он всегда возвращались.

Теперь Бриккен, дуя на свой кофе, поднимает брови, в точности как Руар. Брови у нее кустистые, как бывает у пожилых людей. Неужели кофе на этот раз получился крепче, или это меня взял стыд? Не глядя на меня, она заводит разговор о Курбитс и о том, что Руар был в старости забывчив – видать, сам взял эти таблетки, а потом забыл. Не хочет же она сказать, что… Но я-то знаю, как обстоит дело – он был из тех, кто на все обращает внимание. И кошка. Не понимаю, как можно до такой степени избаловать животное, а потом им восхищаться. Она мурлыкала и задавалась, хвастаясь вниманием, которое к ней проявляли. Заслужила свою судьбу.