– Руар прошел в своей жизни много миль, – говаривала Бриккен. – Пусть теперь сидит, где сел, раз ему так нравится.

Я тоже хотела того же самого. Она часто смотрела на него через кухонное окно. Ее одежда и волосы пропахли запахом жареной колбасы, когда она проходила мимо меня к плите. Ее время тоже не пощадило, согнув ей спину, словно ноша оказалась тяжела для ее тела. Когда она говорила о Руаре, голова ее становилась такой тяжелой, что глаза смотрели в пол.

Руар вырос с Унни, привык работать наравне с ней. Его уже один раз бросила женщина – прежде чем он встретил у дороги Бриккен и починил ей велосипед. Ту женщину звали Ирма. Полгода он копил деньги на съемную комнату и кровать, а она его бросила. Дура. В тот раз он отправился в странствование на год, как говорила Бриккен. Помню, как как-то спросила его об этом странствии – мне всегда казалось, что это звучит очень грустно. Руар только рассмеялся.

– Скорее, я подумал, что стоять на месте – это все равно, что отступить. Самое странное, знаешь ли, что ноги мои ушли далеко, но пришел я все к тому же месту. Пройдя сотни миль, я понял, что надо поддерживать равновесие головой, а не ногами, чтобы стоять устойчиво.

Равновесие – при помощи головы или ног – осталось в прошлом. Постепенно Руар высох, одежда на нем болталась. Паузы между словами становились все длиннее. С сомнением открывал глаза после дневного сна, тяжело дышал. Я давно поняла, что отмеренное ему время истекает, но желание жить – мощная сила, вероятно, самая мощная в человеке. Я хотела, чтобы он жил дальше, вернулся и поддержал меня. Но если это не получится? Ему скоро восемьдесят, а я скорее ближе к ста, чем к нулю. Разглядывала его пальцы, когда он судорожно вцеплялся в ложку, поднося ее ко рту. Вялая серая кожа с голубыми прожилками. Старческие пятна и узловатые пальцы. Старая рука стареющего мужчины. И все же она принадлежала ему.

Из-под ногтей Руара исчезли черные полосы. Теперь руки лежали на коленях – без инструментов, без работы. Брюки болтались, становясь с каждым днем все шире. Подтяжки и ремень несли все большую ответственность за то, чтобы поддерживать их. Под узкой грудью выпятился живот. Плечи сузились настолько, что рукава рубашек приходилось прихватывать эластичными держателями и заправлять низ в трусы.

В его голове вместе с воспоминаниями поселилась забывчивость. Забывчивость все больше побеждала. Летней ночью он вставал, чтобы впустить кошку, которая перестала мяукать четверть века назад – ту заносчивую кошку, которую я приструнила. Выставлял еду и звал ее шепотом в темноте. Тихо, чтобы не будить нас. Иногда начинал варить кофе или ставил на плиту кастрюлю с водой посреди ночи и забывал выключить плиту. В другой раз сердился, что ему не удается эту плиту включить. Блуждая в мире своих воспоминаний, он брел по лесу к охотничьей башне или уходил куда-то по проселочным дорогам, умудрялся заблудиться, хотя знал эти места с детства. Не раз он выходил за почтой, оставив дверь открытой, вместо этого заворачивал за угол и часами бродил без всякого плана между каменной изгородью и спиленной ивой. Случалось, что он уходил в Рэвбакку в одних тапочках, и его приводили домой встревоженные соседи.

Я уже попрощалась с ним, хотя он все еще был жив, но мне хотелось дождаться. Похоже, и Бриккен заметила, что они отдаляются друг от друга, и тоже начала потихоньку усыхать. Скоро от него осталась лишь тень. Говорил редко, в основном сидел молча, глядя в пустоту – тощий, морщинистый, с запахом камфары и карамелек.

Исчезло все то прекрасное спокойствие, на которое я опиралась. Совершенно чужой человек – словно ржавый рыболовный крючок на кресле Руара. Синеватые пальцы, костлявые и скрюченные, словно деревья на ветру. Однажды я увидела его в прихожей – он стоял, безвольно опустив руки. Бледный и бескровный. Лицо почти неуловимо изменило очертания. Щеки ввалились, появились новые выпуклости – как на мебели, стоявшей во дворе под дождем. От него пахло пoтом – когда-то я любила этот запах, но теперь все стало не так, как прежде.

– Я забываю, Кoра, – произнес он, и слова прозвучали, как едва слышный крик. – Остановить это невозможно. Забывчивость была бы милосердна, если бы позволила мне забыть о том, что я забыл. Вместо этого мне приходится мучительно бродить в темноте, ища забытое.

Я не хотела.

– Так чего ты хочешь от меня?!

Он услышал эти вырвашиеся у меня слова, схватил меня за руку своими холодными костлявыми пальцами, крепко прижал меня к себе. Рука у него была по-прежнему сильная, хотя и худая. Он устремил на меня свой взгляд.

– Никто из нас не будет жить вечно, – произнес он. – Так сказала моя мать.

Унни. Она ушла в тот день, который выбрала сама. Почему ей это удалось, когда я не…

Дай мне уйти отсюда!

Моя рука, вспотевшая от страха, лежала в его холодной ладони. Он крепко держал меня – вырваться я не могла.

– Я могу жить с печатью смерти на лбу – все мы ею помечены. Но скоро я забуду самого себя! Я зажмуриваю глаза и заглядываю внутрь, но ничего не помню! Ты поможешь мне, Кора, когда станет совсем плохо? Бриккен начинает стареть, она не в силах взять это на себя. Скажи, что ты поможешь мне, Кора!

Эта проклятая ваза с каштанами в соседней комнате, один за другим я складывала их там, эти бессмысленные противоречия, ни слишком много, ни слишком мало. Теперь еще одно. Скоро ваза переполнится. Овчарка хотела разинуть свою пасть, но я жестом велела ей лежать неподвижно. Он попросил меня, а не Бриккен. Острые когти, выпущенные, чтобы разорвать, втянулись обратно. Я кивнула Руару.

– Помогу. Когда день настанет, я тебе помогу.

Пообещав, я получила назад свою руку, поежилась под кофтой, принялась согревать пальцы о бедро.

«Я забываю, Кора», – сказал он. Не сказал «Я забываю тебя». Я утешала себя: для того, чтобы любить, память не нужна.

Время упаковало его в вату. Долгими часами он сидел в кухне под звуки радио и запахи еды. Случалось, что он уходил к перекошенной охотничьей вышке и отсутствовал несколько часов, но у него не хватало больше сил вырывать ветки и мелкий кустарник, и все реже он брал с собой ружье. Я следила за ним издалека. Большинство дней он проводил на качелях в саду. Они укачивали его, как будто он сидел в невижимом кресле-качалке. Я все опасалась, что он упадет, но такого с ним никогда не случалось, он просто уходил в себя. И все же именно рядом с ним садились на землю патлатые Бу и Крикун-Оке, пока жили дома. Если повезет, Руар обращал на них внимание и рассказывал истории о давних временах, которые для него были живыми и современными. Однажды он вспомнил и рассказал им про золотое кольцо с норвежской надписью, и тогда Бу вспомнил и попросил меня поискать. Но у меня были дела поважнее. В другой день Руар спросил меня про голубые таблетки в сейфе для оружия. Я вонзила ногти в ладони и почувствовала, как он съеживается, уменьшается и удаляется от меня.