Когда я снова возвращаюсь в комнату, Бриккен уже не боится.

– Я готова, – произносит она. – Осталось только дождаться.

На минуту дыхание замирает у меня в груди.

Мы ждем в полумраке, она и я, но мне чудится какой-то свет – бесстрашие в лице Бриккен, когда я наливаю себе остатки кофе. Ощущая вкус, прежде чем проглотить. Больше я не покупала, все равно я здесь не останусь. Потом я смотрю на Бриккен.

– Я желаю тебе добра, – говорю я.

Она широко раскрывает глаза. Насмешка или просто удивление. Секунды тянутся невыносимо. Я вижу искорки смеха в ее глазах. Но почему?

– Я знаю, – отвечает она. – Ты долго заботилась о моих мужчинах.

Что она хочет этим сказать?

Долгий вдох через нос, выдох через рот.

Я допивают мутные остатки кофе на дне чашки, сидя на краешке стула – ведь скоро я уйду отсюда. Пробил час. Я рассказываю ее истории, решаюсь рассказать и свои – про типографию, про доктора Турсeна, про кошку, про пакет с мюсли и четвертинки. Рассказываю ей почти все. Бриккен не осуждает меня. Долго сидит и слушает, прервав меня лишь в разгар моего рассказа о том, как Руар вел домой ее велосипед, одетый в один черный и один красный сапог.

– Тебе нечего стыдиться, Кора, – произносит она, голос ее звучит хрипло.

Она едва может говорить, и я оборачиваюсь за ее стаканом с водой.

– Какая горькая ирония! – прерывает она мое движение. – При том, что мы единственные, кто родом не из этой деревни.

Бессмыслица и чепуха. Ее уже невозможно понять. Я глажу ее по волосам и подношу к ее губам трубочку, чтобы она выпила воды. Лицо у нее худое, глаза темные и серьезные. После этого она как будто отправляется в путь, хотя лежит на месте. Время уходит, а мне так важно услышать конец истории Унни, я должна забрать ее с собой. Ждать больше невозможно.

Я кладу ладонь на ее руку – рука совершенно холодная.

– Что ты имела в виду в тот раз, когда сказала, что она ушла ради нас?

Некоторое время Бриккен лежит молча, тяжело дыша.

– Я понимаю ее, – произносит она наконец. – Тогда я очень рассердилась, но после Эмиля начала понимать.

Подавшись вперед, она переходит на шепот.

– Ради своего ребенка человек способен на все. Что угодно сделаешь, лишь бы ребенок не плакал, не ходил голодный или в разных сапогах. Невозможная мысль потерять ребенка, хочется, чтобы им ничто не угрожало, чего бы это ни стоило. Дети должны быть счастливы, только это что-то и значит в жизни.

Больше она не в состоянии рассказывать, кислорода не хватает. Громыхает окно, когда я открываю его, чтобы впустить свежий воздух, который мы с ней еще не вдыхали. Я думаю, что звуки, вероятно, мешают ей – как в тот раз, когда все было наоборот: я лежала в кровати среди бесвкусных подушек с попугаями, а Бриккен открывала окно, чтобы впустить в комнату свежего воздуха. На самом деле она тогда помогла мне – я понимаю это только сейчас.

– Прости.

Я произношу это тихо-тихо, не решаюсь сказать громче.

– Нам надо поговорить серьезно, – говорит она.

Кажется, она растет, обретает силы. Я делаю каменное лицо, я не хочу, но она продолжает.

– У каждого дома есть свои тайны, – произносит она, хотя я качаю головой. – Не все надо проговаривать вслух. Мы знали, Кора. Мы знали – я и Руар. Мы никогда не обсуждали это между собой, но мы знали.

Я перебиваю ее.

– Не рассказывай, – прошу я.

Она имеет в виду не то, что я думала. Нечто куда более ужасное. Облить грязью моего Руара. Я ощущаю теплую шкуру Овчарки, прижавшейся к моим ногам под стулом. Не хочу слышать.

– Не говори больше ничего, – прошу я.

Она игнорирует мою просьбу.

– Как меня тошнило, как прошибал холодный пот! Через какое-то время Руар тоже догадался, но Даг уже был тяжелый у меня в животе, что же нам оставалось, кроме как отступить на шаг, простить себя и друг друга и жить дальше? По молчаливому уговору мы никогда об этом не упоминали. А потом родился Даг, и его невозможно было не полюбить. Через некоторое время Руар обнаружил для себя кроссворды – подозреваю, они помогли ему не сойти с ума. Когда Даг подрос, мы оба заметили, что он не такой, как все, но что толку выпускать тролля из каморки?

Я хотела, чтобы она замолчала.

Замолчи, Бриккен!

Замолчи!

Я размахиваю руками, пытаясь заглушить ее слова разговорами о какой-то ерунде. В голове у меня стучит, словно курица клюет семена. Бриккен смотрит в одну точку через свои увеличительные стекла, пока я не замолкаю. В ее дыхательных путях что-то шумит при каждом вдохе, однако она продолжает.

– Сперва наволочка, когда я стирала белье, – говорит она почти шепотом, но голос и взгляд тверды. – Поднимала мокрые вещи к небу, чтобы развесить на просушку, и каждый раз думала – как забавно, что на наволочке те же инициалы, как на той простыне, которая была у меня с собой в первом доме, где я росла, а потом у Фриды. У. М. У. Только нитки другого цвета.