Это воспоминание, да еще другое, где мама стояла за его спиной на кухне, заставило Мэтти задуматься. Кем Уильям был для нее? Женщина подозревала, что он был ей не только мужем. Что-то всколыхнулось в животе, жгущее, пузырящееся, как кислота. Она посмотрела на мужчину, с которым жила уже больше десяти лет. Тот взвешивал нож на ладони.

Кто ты?

– Нож – последнее средство, – пробормотал он.

Мэтти вздрогнула. Она и забыла, что спрашивала его про нож. Она даже забыла на миг, где она – нет, не где, а когда. Обрывочные воспоминания, всплывавшие неожиданно, таили опасность. Они останавливали время для нее, и Мэтти начинала витать в облаках. А когда это происходило, она ошибалась. Тогда Уильям злился. А Мэтти твердо решила, что не будет его больше злить, особенно когда он в таком странном приподнятом настроении.

– Последнее средство? – переспросила она и заставила себя сосредоточить все внимание на муже. Нельзя ей сейчас думать о чем-то другом.

– Если придется схватиться с ним напрямую, – ответил Уильям.

Мэтти знала, что Уильям никогда не одержит верх над зверем в такой схватке. Она видела силуэт чудовища в темноте и знала: оно огромное. Шанс, что муж просто возьмет и перережет ему горло, был ничтожным. Он не сможет даже дотянуться до его горла. А чудище порвет его когтями, и Уильяму придет конец.

Уильяму придет конец. Сердце ее воспарило, когда она об этом подумала. Конец боли. Мэтти почти не могла вообразить, как это – жить без боли.

Но разве можно допускать такие мысли? Можно думать о том, как Уильям умрет, и радоваться?

(Да.)

Уильям положил нож на стол и нахмурился.

– Глаз твой совсем распух, мышка Мэтти. Болит?

Вопрос был с подвохом. Иногда он хотел убедиться, что ей больно, ведь она это заслужила. А иногда хотел услышать в ответ, что синяки ее не беспокоят, поскольку оскорбительно для мужа причинять вред жене. Мэтти всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, какой ответ будет верным.

– Да, – ответила она наконец, убедившись, что он хотел услышать именно это.

К тому же она не врала; глаз болел так сильно, что ей было трудно передвигаться. Он постоянно пульсировал, а жидкость под веком, казалось, так затвердела, что ее и жидкостью-то уже нельзя было назвать.

Уильям взял ее за подбородок и повернул заплывшим глазом к свету. Ее мышцы напряглись; она приготовилась к внезапной смене его настроения. Бывало, что муж смотрел на произведение рук своих, и его ярость усиливалась.

– Надо выпустить жидкость, – сказал он. – Сядь.

Мэтти села и стала ждать, а Уильям тем временем взял две чистые тряпицы из стоявшей под ее столом корзинки с шитьем. Потом достал нитку. Наконец взял свой маленький нож, тот, что всегда носил на поясе для мелких дел, и иголку, и накалил на огне их кончики.

Она знала, что будет дальше; муж и раньше это делал. Правда, это было много лет назад и с другим глазом. Над бровью у нее остался маленький шрамик от швов. С годами он выцвел и стал почти незаметным.

Сколько же мне было лет? Двенадцать? Тринадцать? Это было еще до того, как у меня начались месячные. Я помню, потому что он из-за этого сердился. Сказал, что выгляжу я как взрослая женщина, но кровь у меня пока не идет, а значит, он не может ко мне прикасаться. А я не понимала, что такое месячные, мои “женские дни”, как он их называл, и когда спросила его об этом, он меня ударил, и глаз опух, хоть и не так сильно, как в этот раз. Кажется, он потом пожалел, что ударил.

(Тебе и сейчас кажется, что он жалеет, но не попадайся в эту ловушку, Мэтти. Ты же знаешь, какой он, знаешь, что у него внутри.)

Уильям держал ее затылок одной рукой и занес другую, в которой был нож.

– Не шевелись, – велел он.

Мэтти и не шевелилась, знала, что не пошевелится, ведь она боялась ножа, который приближался к глазу. На миг она даже решила, что это уловка. Глядя, как нож опускается над ней и острое лезвие приближается к лицу, Мэтти подумала: «Он знает. Знает про Гриффина и Си Пи, знает, что они приходили к дому, и в отместку за это сейчас вырежет мне глаз».

Кончик ножа резанул набухшую массу. Хлынула жидкость, потекла по глазу и сбежала по щеке. Мэтти заскулила.

– Приложи тряпку, – велел муж и бросил ей тряпицу. – Пусть все вытечет.

Она прижала тряпку к глазу, подержала под раной, из которой хлынул водопад. Жидкость лилась не переставая, точно лопнул наполненный водой шарик. Но глаз освободился от давления, и боль сразу утихла.

Уильям тем временем взял другую тряпку и окунул ее в холодную воду. Вернулся к столу с куском мыла в одной руке и мокрой тряпкой в другой.