Я слегка опешила. Из каких «этих»? Тут он снова уставился на пирожные в моих руках, и я поняла. Он, вероятно, имеет в виду сладкоежек!

– Да тут все такие! – возмутилась я, прижимая пакет к себе. Вот сноб! Теперь ему не нравится, что кто-то рядом наслаждается жизнью и ест пирожные?

– Все? – уточнил он каким-то странным тоном и оглянулся на вход. Мне показалось, взгляд Хэйвуда стал затравленным. – Что ты имеешь в виду под «все»?

– Все – значит все, – раздраженно отозвалась я. – А если тебя никогда не приглашают, то, может, потому что ты вечно злой? Вчера Бримсон с Тайлером в коридоре…

– Избавь меня от описания ваших извращений! – вдруг взвился Хэйвуд, не дав мне рассказать, что наши одногруппники вчера трескали конфеты. – Мне противно это слушать!

Я изумленно уставилась на него. Что такого противного в конфетах?

Хэйвуд стоял прямо напротив меня, судорожно скрестив руки на груди, словно я могла на него напасть. На его лице появилось такое выражение, будто он зашел в комнату и увидел целую стаю огромных противных крыс. Мне стало не по себе от подобной неприязни. Но тут меня озарило догадкой: может, соседа слишком строго воспитывали? Наверное, родители не разрешали ему есть сладкое – например, переживали за зубы? Даже жаль его немного.

– Хэйвуд, а ты не хочешь попробовать? – улыбаясь, как змей-искуситель, я вытащила из пакета эклер и протянула ему. – Вдруг тебе понравится?

– Понравится? – заторможенно повторил он.

Его взгляд почему-то уперся в мои губы. Может, ему стыдно смотреть мне в глаза – таким ужасным проступком он считает поедание сладкого? Вон, бедняга, как борется с собой. По виску Хэйвуда скатилась капля пота, а руки, непримиримо скрещенные, дрогнули. Голос стал хриплым, и в нем послышалось явное желание – словно он до ужаса хотел это пирожное. Почему тогда не берет?

– А как же Генри? – вдруг спросил он.

– Генри? – Я недоумевающе моргнула, но тут же поняла. Он переживает, что Генри принес пирожные мне! – Так Генри не жадный, он не против поделиться!

– Поделиться… – снова повторил за мной Хэйвуд. Я уже подумала, что сейчас он возьмет это несчастное пирожное, но он неожиданно взревел: – Ты хоть понимаешь, что предлагаешь?! Извращенец! Повсюду извращенцы!

И с этими словами он вылетел прочь из комнаты, хлопнув дверью. Я же осталась на месте с пирожным в вытянутой руке и, думаю, с совершенно обалделым выражением.

– Псих, – печально констатировала я и, усевшись на кровать, открыла пакет. – Ну и ладно, мне больше достанется.

Последующие несколько дней только укрепили меня в убеждении, что Хэйвуд – ненормальный. Когда он вернулся в комнату тем же вечером, после твердого отказа есть пирожные, то косился на меня и обходил по огромной дуге, старательно не поворачиваясь спиной. Как будто если он отвернется от меня, я немедленно напрыгну сзади и сделаю с ним что-то жуткое: например, запихаю в рот пирожное и заставлю жевать. У меня даже сложилось впечатление, что вечером он ждет, когда я усну, и только потом решается уснуть сам. По крайней мере, я часто ловила на себе его напряженный взгляд из-под ресниц, когда Хэйвуд уже лежал в кровати.

На занятиях сосед тоже вел себя дергано и старался отодвинуться от меня подальше. Поначалу я слегка оскорбилась от такого поведения, а потом решила, что никогда не пойму, что творится в его голове. Лучше просто не обращать на него внимания.

Кроме этого, и занятия, и репетиции шли своим чередом. Я уж было порадовалась, что в моей жизни наконец-то настал спокойный период, как на нас вдруг свалилось неожиданное известие.

– Вы уже слышали? – Мэтью Тайлер, высокий и тощий брюнет с постоянно растрепанной шевелюрой, бесцеремонно плюхнулся на наш с Хэйвудом стол в перерыве. – Такие новости!

– Какие? – с любопытством спросила я, подаваясь вперед. Хэйвуд же, наоборот, отодвинулся как можно дальше назад.

– Скоро будет бал, – ответил вместо Тайлера Бримсон.

Он подошел к нашему столу со стороны Хэйвуда, отчего тот тут же шарахнулся влево, но там сидела я, и сосед замер на месте, боясь даже пошевелиться. На его лице застыло страдальческое выражение. Я бросила на него недоуменный взгляд – раньше он нормально относился к Бримсону и Тайлеру. Только с тех пор, как я рассказала о том, что они ели конфеты, Хэйвуд вдруг стал избегать сокурсников. Сейчас, не в силах вырваться из нашего окружения, он схватил учебник и прижал его к груди, словно был девицей, попавшей в компанию мужланов, а учебник был единственным, чем можно защитить свою честь.

– С девушками познакомимся, – тут Тайлер фривольно подмигнул мне и, наклонившись, громко шепнул: – Чур, все блондинки мои!

– Тебе-то они зачем, – буркнул себе под нос Хэйвуд. Тут, к счастью, в дверь вошел профессор Гаррет, и Тайлер, уже собравшийся отстаивать свои права на блондинок, поспешно перетек за собственную парту.

Я же, почти не слушая профессора, который рассказывал про повадки призраков и способы противодействия им, лихорадочно размышляла, как отделаться от посещения бала. Потому что на бал я, конечно, хотела, но не в качестве адепта Эмиля – бедного сардинского студента! А в качестве Эмили Бишоп – в новом платье, легких бальных туфельках и с красивой прической.