Вытащив один эклер, я уставилась на него со смешанными чувствами. Облегчение от того, что теперь я буду жить одна, – все же сейчас, когда Хэйвуд все знает, ночевать в одной комнате было бы неудобно. И странное разочарование, которое я попыталась поскорее подавить. Лучше выпью чая с пирожными и помечтаю о том, что всего через несколько дней мне уже исполнится восемнадцать, и я смогу уехать из академии. Однако, вопреки ожиданиям, почему-то эта мысль отозвалась непонятной пустотой в груди.

Утром я в полной мере вкусила свободу жизни в собственной комнате. Я уже и забыла, как это, когда ты можешь спокойно собираться и одеваться, а не шмыгать в ванную и спешно переодеваться там, прыгая на одной ноге и не попадая в штанины. Приведя себя в порядок, я в последний раз посмотрелась в зеркало. Почему-то сегодня меня особенно волновал мой внешний вид. Удовлетворившись отражением, я расправила плечи и пошла на завтрак.

Генри, как обычно, уже сидел за столом. Я успела шепотом рассказать ему, что Хэйвуд уступил мне комнату, до того как мой бывший сосед появился в дверях вместе с Томасом. При виде Хэйвуда, шагающего по столовой, я внезапно почувствовала волну благодарности: все-таки уговорить ректора, наверное, было нелегко. Когда я просила поселить меня с Генри в начале обучения, ректор просто отказал нам. А Хэйвуд как-то смог его убедить. Может, его семья действительно настолько высокопоставленна, что даже профессор Филлипс к нему прислушивается?

Подойдя, Хэйвуд тепло мне улыбнулся, и я робко ответила на приветствие, но тут же уставилась в свою тарелку, чувствуя ужасное смущение. Как же все было проще, когда он думал, что я – парень!

– Эй, Генри, это не о твоей ли подружке тут пишут? – вдруг окликнул моего друга Эндрю Бримсон. Он сидел за соседним столом, а в его руках была огромная газета, в которую он обычно зарывался по утрам. Сейчас он повернул ее к нам и ткнул куда-то в середину: – Вот тут!

– Какую подружку?

Генри нахмурился и взмахнул рукой, отчего газета выпорхнула из рук Бримсона и подлетела к нему. Я сразу придвинулась к другу, гадая, что там за подружка, и практически примерзла к стулу, поскольку глаза выловили мое собственное имя – Эмили Бишоп.

«Сообщаем о том, что в это воскресенье Якоб Фиггинс и Эмили Бишоп сочетаются браком в церкви Святой Анны на Прудент-сквер».

Объявление о свадьбе!

Я уставилась на Генри ошарашенным взглядом. Как Фиггинс может взять меня в жены в воскресенье, если в этот день я собираюсь быть тут, в академии? Неужели он узнал, где я, и намеревается забрать меня?

Однако тут мой взгляд упал на нечеткое, расплывчатое фото под объявлением. Там рядом с тощим и желчным стариком стояла девушка. Ее лицо было едва различимо из-за плохого качества газетного снимка, но одно я могла сказать точно: это не я! У меня нет такого полосатого платья, и я никогда не фотографировалась с мистером Фиггинсом.

Заметив, как побелело мое лицо, Хэйвуд, сидящий напротив, выдрал газету из рук Генри и пробежал взглядом по странице. По мере прочтения его глаза округлялись, а на лице проявлялось крайне озабоченное выражение.

– Ой, эта же та самая Эмили Бишоп! О вас с ней еще ходили сплетни. – Томас, сунув нос в газету, проявил неожиданную памятливость. Точно, Хэйвуд ведь совсем недавно говорил про слухи обо мне и Генри за столом, когда Томас был рядом.

– Это не я, – испуганно произнесла я, по привычке оборачиваясь к Генри.

– А при чем тут ты? – встрял Томас. – Или у тебя тоже эта Эмили Бишоп в подружках?

– Я вижу, что не ты, – ошарашенно пробормотал Генри.

– Мне кто-нибудь что-нибудь объяснит? – возмутился Томас.

Я на миг закрыла лицо руками, но тут же убрала их и решительно перегнулась через стол.

– Эмили Бишоп – это я, – шепотом сообщила я Томасу, – только тихо! Никто не должен знать!

– Что? – взревел он, как корабельная сирена, и на нас немедленно начали оглядываться и шикать с соседних столов. – Ой, извините. Что? – повторил он уже шепотом.

До моего совершеннолетия осталось всего четыре дня. Надеюсь, Томас не успеет выдать меня. Он случайно услышал слишком много, и сейчас я не могла придумать никакого достоверного объяснения для наших обмолвок.

– Я прячусь от мистера Фиггинса, – пояснила я так же тихо и ткнула пальцем в фотографию. – Вот от него. А он, похоже, что-то задумал.

– Я бы тоже от него прятался, – сознался Томас, еще раз глянув на фотографию. – Но ты, получается, э-э-э… девчонка? То есть девушка? И вы знали? – обвиняющим тоном спросил он, оборачиваясь к Генри и Хэйвуду.

У Тома был такой ошарашенный и несчастный вид, что я невольно улыбнулась.

– Потом будем разбираться, кто что знал. Сейчас надо придумать, что с этим делать.

Сдвинув чайник, Генри положил газету на середину стола. Пока мы разговаривали, большая часть адептов уже успела поесть и покинуть столовую, и мы остались почти одни, не считая пары старшекурсников в другом конце зала.

– Воскресенье уже завтра, – медленно проговорил Хэйвуд, – а газета сегодняшняя. Обычно подобные объявления печатают за месяц. Он хочет, чтобы у нас не было времени ничего предпринять.