Никто не решился узнать, что из этого. В таком случае он счёл объяснение исчерпывающим.

— Мы не станем платить за ненастоящую еду. И радуйтесь, что сами не идём против вас с иском.

— Уважаемый, — сверяясь со своей глыбой, — извольте объяснить связь, лично мне она не ясна.

— Извольте. Взгляните на мой антрекот. — Он подошёл и посмотрел. — Видите, какие прожилки выдаёт дисперсия?

Большинство из присутствующих, которые не могли наблюдать содержимого, всмотрелись в его лицо. Оно пока не выдало никаких чувств и решений, но тут половой спрятал лицо в ладони, а повар, прокричав что-то на своём языке, выбежал прочь из залы. Хозяин признал поражение и принёс глубочайшие извинения. Они высокомерно удалились.

— Слышь, Патрикей. Это что же, у нас тоже брялка не настоящая?

— Простите?

— Я говорю, нас тоже парашей потчуешь?

— О, нет. Настоящая причина виденной вами сцены кроется в том, что у тех господ ненастоящие рты. Вот, смотрите.

Он обошёл все столы и рукой отведал из всех блюд, какие были наполнены.

— Ну так и эти жрали.

— Сегодняшний ужин всем за счёт заведения, — громко бросил он и вышел.

— Ну вот так-то лучше.

— Половой!

Тот нехотя высунулся из кухни.

— Ещё водки, яблок и этих ваших рыбьих вывертов давай, слыхал, что твой бугор сказал?

Корреспондент сообщал, что запрошенная книжная манипуляция — совсем не новый приём, пусть и малоизвестный, хотя один из случаев принуждения реальности к своим целям посредством текста известен очень хорошо и связан с сочинениями лингвистов Якоба и Вильгельма Гримм. Следует заметить, что описанный способ соединения разных в одно нетипичен для самого принципа манипуляции, однако, видимо, в каждом отдельно взятом случае измысливается нечто новое, потому подобная «коллятералия» вполне имеет право на существование; что касается случая братьев, то при тщательном изучении его обнаруживается заговор, среди участников которого Клеменс Брентано, Ахим фон Арним, оба представители гейдельбергского романтизма, Беттина фон Арним, жена второго, сестра первого, писательница в жанре романтизма, на сей раз не столь точно обличённого, а также загадочная Доротея Виманн, роль её во всей истории до конца не ясна, дело в том, что она вступила в заговор за три года до того, как её нашли братья и она сдала им около восьмидесяти сюжетов, сюжетов, прикиньте сами! в деревне Ренгерсхаузен, что вскоре стала частью города Баунаталь, отец Доротеи держал трактир, а она помогала по хозяйству и слушала истории, которые выдавались останавливавшимися у них странниками, этот трактир в германской глухомани — особенное место, природа и история, кажется, там не работали вовсе, а нам предлагается осознать итог, через деревню проезжало столько знатоков фольклора, французского и немецкого, что служанка выучила разных баек едва ли не на целое собрание сочинений, это если затягивать перипетию, каким образом Доротею отыскали братья, остаётся тайной, возможно по… хотя мы-то с вами знаем, что такое случайность. Вильгельм Гримм в 1809-м году вместе с Клеменсом Брентано и Ахимом фон Арнимом снимали на троих одну квартиру в Берлине, через год Брентано попросил братьев прислать собранные ими сюжеты, у тех не было оснований отказать, штабель отправился Брентано и его клубу заговорщиков в лице сестры и зятя, впоследствии к ним присоединилась Доротея, что и кажется самым странным, поскольку через три года она начнёт сотрудничать непосредственно с братьями. Один из людей, изучавший заговор, кстати сказать, отчего-то он очень популярен именно здесь, считает, что Виманн сама устроила всё так, быть может, с помощью членов заговора, чтобы братья нашли её, каким-то образом, очевидно, не без чьей-то помощи, она знала куда больше о фольклоре, — мол, тот даже может оказывать, как по мне, так точно труднопрогнозируемое действие, — нежели сообщала кому бы то ни было. Клеменса Брентано поставили в известность, что издание и распространение первого сборника вызовет в человеческой среде волнения (в худшем смысле этого слова) и приведёт к неким скверным, необратимым последствиям; те материалы, присланные ему братьями, не найдены по сию пору, то есть Брентано счёл — он сделал всё, что смог. Виманн умерла в 1815-м, через два года после того, как её повстречали лингвисты, впрочем, ройте сами, ожидающий справки жандарм весьма неучтив.

Мясницкая часть, нынешний поставщик улик в это дело, являлась и столпом, и клоакой, как всё подобного рода в империи. Пристав в сепаратных делах видел потолок своих полномочий, в то же время, тот вряд ли был доступен у капризной вязи, улетевшей при назначении вперёд, оставив хвост, чтобы видеть, то есть растянувшейся, радужной, из подобострастия, уважения, учёта при планировании, оглядки на способности. Слишком уж сложен участок, зубодробителен, мрачен, даже неуловим, всё чаще не распознаётся. А у тех ребят, противников, порядок едва ли не больший, чем в полиции, они под видом сбора махорки пытаются захватить мир. Всё на отношениях, у кого-то слово больше честное, у кого-то больше красивое, внутреннее сношение строится на подобном ожидании от ближнего и степени точности. У служак из части всё то же, только они ещё как огня боялись присказки пристава: «в городовые разжалую».

Подле части, как и обыкновенно, топтались извозчики, пришедшие вызволять сорванные с их транспортных средств номера, над их группировкой висел густой пар. Напротив входа в дом графа Остермана дымил седоусый вахтенный, с верхнего яруса каланчи тоже шёл дымок. Он вышел без шинели, сыщиков прожигал безлюбезностью, но вопрошать, по какой надобности свершается визит, не стал — Лукиан Карлович умел лишать свой выстрел расположения куда натуральней.

Пешком, скрипя высокими валенками по парны?м слоям, подняв воротник овчинного полушубка с пристёгивающимся на пуговицы мехом, он стал пробираться в сторону Москворецкой набережной, шёл по ней, по Москворецкому мосту на другую сторону, к Софийской набережной, по Каменному, мимо храма Христа по Остоженке к Зубовскому бульвару, там Л. понял, куда тот метит, пробежав по Пречистенке, оказался у цели раньше, затаился. Напротив ворот стояли пошевни с закутанным во всё извозчиком на облучке, напоминавшим афишную тумбу. Он появился вскоре, упал на укрытое полицейскими и брандмейстерскими одеялами сидение, всё равно нахохлился. Л. обругал брата, отметив, что замерзает скорее обыкновенного, ещё раз обругал, когда тот укрыл ноги в валенках одним из одеял и выпил из фляги. Несколько раз он засыпал, перешучивался с извозчиком, тот не слишком понимал остроты, но похохатывал из подобострастной солидарности, пять раз являлись агенты, передавали записи, шептали на ухо, один проник за столб, по соседству с ним, и долгое время целился из некоего ударно-кремниевого механизма, так и не выстрелив, другой, воспользовавшись помощью с трудом покинувшего козлы бравого служаки, растянул свиток длиною в семь шагов, он включил механический фонарь, водя жёлтым кругом по буквам; под утро из флигеля выбрел допрошенный ранее молодчик, держа в одной руке два пустых бидона с улицы, в другой — полный из квартиры, остановившись, поклонившись, донёс нечто в ухо, от нашёптываний должна была повиснуть сосулька, по крайней мере, лапша, он подозревал, что поныл и на его визит, потом отбросил крышку, извлечённой из-за пазухи деревянной кассой дал напиться, после чего побрёл в сторону Зубовской площади. В восемь сорок, как только рассвело, швырнул извозчику в спину варежку, тот начал поднимать руки с вожжами.

Мороз трещал, московские окна, в которые не была вставлена слюда, бычий пузырь, мозаика или стекло, затягивало льдом, водовозы всю ночь дышали на свои глыбы, грелись подле печей, поёживаясь от зябких поползновений, вывешенное сушиться бельё, возносившееся ветром, застывало параллельно земле, иногда остриём в небо, с высоты четвёртого яруса главной церкви монастыря, где помещалась колокольня, прекрасным образом озиралась вся Москва, мало где выше четвёртого этажа, лишь разбавляли гладь крыш частые шпили церквей. Достигнув стены, он достал из-за пазухи верёвочные сходни с крюками, и вскоре его не стало, Л.К. внёс пометку о необходимости вкроить такие в цилиндр или в плащ; прогуливался кругом, ища удобного места, вскоре остановившись подле растущего вкось дубка, сняв варежки, сцепился с мёрзлой корой, подтянулся к первой, к другой, внутренние петли предплечий вытянулись; когда он наклонился, схватившись за бойницу, свинец в варежках глухо ударил по белёной перегородке. Некоторое время он висел снаружи, огромным усилием воли перевалил через забор, упал в сугроб, с лица сорвалась капля жира и проплавила снег. По левую руку шли соединённые со стеной возведения жилого толка, впереди две церкви, справа духовное училище, за тем трапезная и усыпальница. Он уже подозревал в настоятеле некоторый малообъяснимый порыв, как бы духовный, был настороже, похоже, что некто затаился в хитросплетениях каменных кокошников и сейчас наблюдал за ним. Сперва он полз, потом побежал, низко склоняясь, остановился подле угла, вжался спиной, быстрым движением кинул взгляд. В конце проулка из земли восходил свод подземелья, помимо этого успел заметить рослого монаха в распахнутом тулупе, верёвка стягивала рясу на шаре живота, несомненно, агент спустился, сообразен вывод, что монах пропустил; погружаясь в обстоятельства дела, Л.К. ещё дважды всовывался в переулок, думая разыграть комедию, преподнеся себя настоящим, уличив в нерадивости, вместе уйти в подземелья для поисков и затеряться, не дожидаясь разъясняющей сцены, но всегда помня, что это именно комедия. Кто-то следил за ним из закомара, но это ничего. Возможно, следовало попытаться вступить в схватку, оглушить рукавицей, на психологическом уровне люди относились к ним без должной опаски. Жир на лице сиял, как пот, он выскочил из-за поворота, не столь скорым шагом, не желая создать отклика, что на него намереваются напасть, стал приближаться.

Словно это картина Джона Мартина. Посередине, зажатая скалами, течёт река с барашками пены, слева вдалеке высится замок, из башни вьётся дым. Вдоль реки идёт узкая дорога, по которой они несут гроб длиной около двадцати шагов и несколько шире обыкновенного. Он покачивается на плечах, и крышка опасно подскакивает, неизменно, впрочем, вставая на место. Справа на скале сидит филид и периодически пропевает несколько строк из баллады.

ФФ1: Господин Франц собирает войска,

Господин Франц призывает к ответу.

У господина Франца в руках доска,

Он теперь воин тьмы, а не света.

Господин Франц немало обеспокоен,

Прочна ли взятая им доска,

А проныра плотник на сей счёт спокоен,

Говорит, настолько тверда, насколько плоска.

КХ1 (глядя на дно пропасти): Далеко ли до Нюрн… нюрн… нюрн?..

ДВ1: Вы с каких позиций интересуетесь?

МАШ1: Чёрт знает сколько.

Каково же ей? Wirklich das Gefuhl [245], импульс, будто только что проснулась, у неё и в бодрствовании, и кроме неудобств всех свойств, бессвойственных тоже, разбитых на потоки, но не названных пока никем, тоже. Шлёт письма во все места, потом вынуждена торчать по указанному обратному, ждать, объясняя это орде корреспондентов и сопровождая далеко идущими резонами, столь экзотичными, что там даже вырубка ста акров бразильской сельвы не для полигона и не для принятия партий чего-либо с орбиты, но ответа не приходит, хотя все почтовые системы лояльны. Schamhaar [246] добавилось седых волос, что отслеживается, и, кроме того, есть градиент некоторых внутренних процессов, не может позволить себе умереть, не достигнув намеченного и до прилёта метеорита, а он ещё чёрт знает где, оставляет небесные объекты с носом, продлевая карамболь. Расширение Вселенной, ну или Небольшой взрыв, будто чувствует, как сильно его ждут. Всё уже перепробовав, она садится у окна в стене, которую возвели для неё лично, такую же, как для учений брандмейстерских команд, табурет проваливается задними ножками в землю, может, лавка нужна… думает, сама же вскидывается, ибо подобные мысли давно не приходили в голову. Она знает, он чудовище, тем изворотливее, а значит, крепче их связь, как бы там ни было, что остаётся сказать бабушке, которая должна стоять горой, жаль, что у них этот вид защиты — оправдания, низковатая риторика. Сперва обдумывает, как это озвучить, никто ведь ещё и не подозревает… собирается с силами, ломает и тогда уже кричит, а выходит, что, видимо, взывает, силясь этим изменить неизбежное… его судьбу… — мальчик это не со зла…