КВ1: Какие быстрые, последний раз я видел летающие вёдра во дворе замка.

МАШ1: И что?

КВ1 (многозначительно): Попарно.

КХ1 (тоном знающего человека): А там рядом фон Эрдмансдорф не маячил?

фЭ1: Как вы себе это представляете?

ДВ1: Иногда так случается.

ФфГ1: Есть тут пара человек, которым я не доверяю.

КВ1 (идя позади всех, он поразительно живо участвует в беседе): Это кто, например?

Неким жарким днём, на Пятидесятницу, он направлялся с очередным, как ему казалось, ловко скроённым нытьём насчёт неравноценности взаимных услуг, которые они друг другу оказывают, опять-таки подводя дело к появлению; парочка слов или их сочетаний, столь напыщенных, что едва ли не должно стать ясно — антропогенез это он и есть. Внизу все пели так, словно в соответствующей среде самостоятельно перемещались они, а не он, словно корни — это ветви, земля — воздух, подземелья — лакуны в атмосфере, где нет азота, а только кислород, ну а ядро Земли, этот аппарат, до сих пор встреченный в природе лишь поэлементарно, да, да — Солнце. Солнце светило и ему в глаза. Чтобы оправдать этот шалман внизу, он существенно замедлился, исполнял подъём по лестнице, пару раз даже размахивал руками, словно потерял равновесие на краю ступени. Птицы облетали его по прихотливым траекториям, не смея претендовать на паритет, разумеется, не смея счесть годным для очередного интервала. Внизу из собора, с вершиной которого он не сразу и поравнялся, гармонично вытекал остановившийся зелёный поток прихожан, не поместившихся внутри. Словно в цеху консервной фабрики прорвало канализацию. По случаю святого дня они наломали бездну живых веток с листьями, нарвали ромашек, ландышей, щавеля и ивовой лозы, похоже, в их духовном околотке во главе с Библией не слыхали или, может, не верили, что растения обладают интеллектом, памятью, чувством времени, чувством ритма, музыкальным слухом, общаются между собой, шлют бесполезные предостережения, что скоро Духов день, например, чувством собственного достоинства, умеют различать цвета и настроения людей, при всём при этом не могут убежать, но не трясутся от страха ежесекундно. Словом, самый ничтожный подданный их царства куда абсолютней и многогранней тех, кто убивает их ни за медный грош, как всегда не поинтересовавшись у церкви, той, в чьём они лоне, пусть не связью причин и следствий, но хоть комментарием.

Обервиндер начинает кашлять и хрипеть, и Китеж умолкает на полуслове.

ФФ1: Золото, красное, медь, над коляской мрак,

Арки, ступени, гроты, леса.

Хрис! Разъеби об кирпич свой кулак!

Если не хочешь читать — бросай.

Пламя свечи, стук колёсных пар,

Только уж очень болят глаза.

Книга — не лучший на свете дар,

Если не хочешь читать — бросай.

КВ1 (с деланым возмущением, которое, впрочем, мало кто распознал): Ещё никто и никогда не подозревал меня в вольнодумии. Это принципиально.

ФШ1: Примите мои соболезнования.

Первая эпоха гениев закончилась во время последней фазы последней ледниковой эпохи. Вторая эпоха гениев — когда некий субстрат погряз в присваивающем хозяйстве и перестал сочинять события, которые бы подчёркивали идентичность. Третья эпоха гениев закончилась, когда идея списков в том виде исчерпала себя списком богов. Всё это могло ему сниться запросто, оставаясь в памяти наутро, но не вызывая желания использовать. Четвёртая эпоха гениев — ниневийский вариант истории про дружбу обрёл своё воплощение в глиняных колонках, и этот вопрос сочли закрытым. Пятая эпоха завершилась окончанием работы над «Списком кораблей» в «Илиаде». Вглядываясь в этот этап, он, пожалуй, уже был согласен создавать других, определённым, очень сложным образом минуя себя самого. Шестая — в 322 году до нашей эры. Седьмая — «О природе вещей». Восьмая — Гораций Флакк. Девятая — когда автору на смертном одре отказались предоставить его текст. У него такой необходимости не возникнет; если бы Вергилий был его современником, у него бы тоже не возникло. Десятая эпоха гениев — Библию перевели на латинский язык. Одиннадцатая эпоха гениев — само собой, Алкуин Флакк. Двенадцатая — Фирдоуси. Тринадцатая — Кретьен де Труа. Четырнадцатая эпоха гениев закончилась вместе с Руми, Вольфрамом фон Эшенбахом и Амиром Хосровом. Пятнадцатая эпоха — «Троецарствие», «Речные заводи», «Комедия» Данте, Франческо Петрарка. Шестнадцатая эпоха гениев подошла к концу вместе с естественным увяданием Иоганна Гутенберга. Европа и Азия обрели истории про разбойников, истории про разбойников обрели печатный станок. Семнадцатая эпоха — бескровная терапия, часовая бомба, чья отсрочка срабатывания ещё непонятнее органической химии и её витаминов — Франсуа Рабле, Мартин Лютер, Эразм Роттердамский. Восемнадцатая и последующие эпохи гениев своим окончанием напоминали сдачу в печать всякий раз нового альбома с фотовыставок, проводившихся настолько выше уровня моря, что там даже не действовали законы чёрного рынка, потом — либо начинать заново, либо перемещаться, не отбрасывая тени, планировать без оглядки на гордость и кич; восемнадцатая — Шекспир, Сервантес, Монтень, де Вега, Спенсер, де Камоэнс. Девятнадцатая — Басё, Мольер, Расин, Мильтон, Свифт, Дефо, Стерн, Пьер Корнель и «Симплициссимус», полиомиелит самого принципа прямого высказывания. Под землёй уже некоторое время строились специальные дороги (своеобразный возврат к природе Руссо с поправкой на промышленный скачок), не предполагающие нескольких направлений, что-то подобное проделала для гениев их двадцатая эпоха, мысли и чувства мгновенно приобрели тело и направление развития стало очевидно — оформленные в слова, они должны налагать силуэты нечистоты и на первый взгляд случайные кляксы «учинённого разбоя» на небеса, на лес, на сады и выгоны, на мифы и конституции. Двадцать первая эпоха гениев — Вульпиус, фон Арним, Скотт, Сю, чёрт подери, да он сам, Пушкин, Гауф, Дюма, Чокке, Сабатини, Шпис, Роб Рой, Дубровский, якобиты, аргонавты, Кромвель, детские костюмчики, ростовщики, асоциалы, Тиамид, Эдвард Келли, Картуш, опережающие своё время доспехи, сеньор Зорро, оплаченные вексели, партизаны, большие политики, расстройство желудка, театральный реквизит, примитивные для своего времени доспехи, романтизированные линчеватели, рыцари, деревья, но не древесина, энтузиасты, не спускающиеся ниже тысячи метров над лугом, безмолвие, те, кому скоро крышка, Исикава Гоэмон, пропитанный борьбой свежий воздух.

[251] «Как добиваться аудиенций исподволь» (нем.).

[250] «Как добиваться аудиенций вероломно» (нем.).

[249] «Как провести переговоры с меценатом в подземелье, чтобы он этого не понял» (нем.).

[248] «По стрелкам» (нем.).

[247] Шоколадные шарики (нем.).

[246] Зд.: на лобке (нем.).

[245] Стойкое ощущение (нем.).

[244] Букв.: светотень (ит.).

[260] «Сравнительный анализ трёх основных метрических систем» (нем.).

[259] «Как укрепить мускулы предплечий» (нем.).

[258] «Как завоёвывать симпатии католических миссий» (нем.).

[257] «Что в настоящий момент доподлинно известно об острове Куба» (нем.).

[256] «Как добиваться аудиенции в колониях» (нем.).

[255] «Как добиваться аудиенции там, где ты знаешь, что можешь её добиться и слишком самоуверен» (нем.).

[254] «Как добиваться аудиенции в Испании» (нем.).

[253] «Как не явиться на аудиенцию, чтобы это не обидело мецената» (нем.).

[252] «Как устроить аудиенцию, не зная имени мецената» (нем.).

Глава двенадцатая

Великий трек

Тропа давно кончилась, теперь шубы на кустах и кромка затона вели его. Слева начался полуостров, среди деревьев виднелись костры. Тонкий слой снега поверх листвы увеличивал трение, приходилось восстанавливать равновесие, ровно дышать. Кислородный голод, нездоровое блаженство, сигналы в голове, попытки унять страх перед тем, что впереди. Когда начались кальсоны и кринолины, он перешёл на джоггинг, лицо уже всё исхлёстано — тот самый контрапункт спорта, тайны, смерти и природы. Хоть все военные кампании развернулись далеко отсюда, это как пауза в них, не передышка, а просто все застыли, кто где был, пар дыхания тоже и сам ноябрь в центральной России, свободна осталась лишь локомоция в посадке, в глухом парке в низине, на извилистых берегах Тускори. Эта интервальная циклическая тренировка превращала педиплен в крутящийся базис, он часто дышал на месте, унимал сердцебиение громадными вдохами, почва под ним проматывалась на валиках денудации, одни и те же деревья неслись то с зелёными кронами, то с красными, то обглоданные пни, то сгоревшие остовы, то горящие, с последним промельком разряда, земля то в воронках, то сплошь в мертвецах, то в мизодендруме по пояс, то в подсолнухах, ручей в месте выхода низвергался водопадом, шубы ветшали, сатин весь истерзан дождями, рваные паруса полоскались по ветру. Он схватился за бока и пошёл быстрым шагом, потом опять побежал. Солнце над ним летало по радуге, красное-жёлтое-белое-жёлтое-красное, перед фонарём вертелась лента из цветной бумаги, пустыня, эоловые столбы, мегаполисы будущего, камерная музыка из неизвестного источника, пещера. Его тренировка начиналась с разминки, но заминкой не заканчивалась.

Мысли монаха затуманились — приходилось принимать решение без предупреждения. Когда Л.К. оказался на расстоянии вытянутой руки, попытался схватить, он увернулся, направив своё движение в сторону училища, он бросился за ним. Бежать приходилось по снегу, его чистили не очень-то охотно, очевидно, полагая, что послал Господь, так здесь думали даже о лопухе в тенистом углу, надо ли говорить о том, что падало с неба; двигаться было тяжело, это напоминало бег по песку, и если бы он в своё время не совершил множество разминок по речным пляжам, может, тот бы его и настиг. Упорно висел на хвосте, отрывисто дыша. Обогнув училище, он свернул в переулок, ко входу в подземелье, теперь открытому. Он поздно сообразил, поняв своё положение, отчаянно взвыл. Л.К. было хотел напомнить о полученном запрете, но потом решил, что это будет излишне оскорбительно для его ума. Сбежал на девять ступеней, убедился, что тот смотрит (злобно и растерянно), но вниз не идёт.