Между тем у евреев и протестантов всё как-то быстро сладилось, он даже не понял, кого в диспуте объявили победителем и будут ли сжигать Талмуды и здесь, и на смену им поднялись другие монахи и сектанты, которые, если разобраться, тоже определялись им как монахи, все они для него монахи, а будь он чуть менее образован, были бы иезуитами, каковые за тридцать лет своего существования его весьма впечатлили. Он неожиданно понял, что со службой Елисею начало что-то определяться. Новые участники говорили на непонятном языке, не понимая и друг друга, что удалось выявить весьма быстро, и на помост пригласили переводчика, ныне влиятельнейшую фигуру, могущую одной своей волей и подтасовкой слов повлиять на исход диспута. Он заметил, что местный господарь ступил на подвесной мост, и понял, что пришло время действовать. Стал проталкиваться к трактиру на этой стороне, вбежал в него, схватил первую попавшуюся глиняную кружку, выскочил на улицу и швырнул в голову господаря над площадью. Это была та самая пелена, поднимаемая силой воли мгла, застывший миг перехода из состояния в состояние, которого все, кто знал его, страшились, а он извлекал перст судьбы.

Гавриил

Когда цель поставлена правильно, подсознание и сознание образуют единый механизм, способный — и делающий это, — наделить смыслом самую разрозненную кинохронику, заставить даже не вполне здоровый рассудок применять доктрину причин и следствий. Он, проделавший свой жизненный путь очень выверенно, будто с самого начала зная, насколько долгой будет его «служба»… ведь это низкая степень — считать, будто ты избранный, но он всегда знал, что намного превзойдёт своих однокашников, все они то и дело прерывались, а он только считаные разы, ехал в полупустом плацкартном вагоне, смотрел в окно, — каторжники теперь тоже ездят в таких к месту назначения, — как кончается тот самый лес, нет, наверное, это другой, никогда не умел определять основные направления; в их семье, как в иных делились на математиков и гуманитариев, различали тех, кто лучше ориентируется на поверхности, и тех, кто — под землёй. Ни разу никакое ограждение не пролетало вплотную к стенам вагона, пассажир был задумчив, мечтателен, когда стало смеркаться, просто включили свет, его источники удачно расположили над всем, симметрично, боеприпасы, обезвреженные потенциалы. Теперь уже никто не планирует, отталкиваясь от протяжённости светового дня. В юности это ещё ставилось под сомнение, но сейчас-то уже очевидно, что нет никакого существа, у которого даже тень всемогуща, тем более ничего не нависает такого… ин-фолио между потрясающим и мучительным, добивающегося всё нового и нового пересмотра, поворота обратно на путь скорби, погрузки обратно в арбу страданий, это просто эксплуатация бесноватых, верящих и рано или поздно сочиняющих свой содержащий до чёрта смертей священный текст складно; складно для тех, кто явился выразить почтение, но не для тех, кто явился заранее.

Рано утром в расписании движения стояла Москва, поздно вечером — Ленинград.

Четыре взаимопроникающих фронта его переживаний — отсутствие логики (Logica globalizata) — (Alg1), низкий рост (Depressus) — (Ad1), чересчур богатый жизненный опыт (Repetitio semper) — (Ars1) и болезненная гордость (Superbia) — (As1) — смешались, Ars1 приобрело оттенки от 2 до 16, три из них, идущие не подряд, цепляли фрагменты спектра Alg, размывшегося более чётко, легко удерживаясь на короне устойчивого вихря на основе Ad, негативно окрашенного девять десятых общего времени, брезгливость — кристаллы на фаллосе As, моральная глухота — полипы на этом стволе, когда он обратил внимание на объявление, сбился с шага, остановился, подошёл, перечитал, похолодел.

Стояли в Москве двадцать восемь минут, слишком многие здесь сходили и слишком многие стремились исполнить свои обязательства пассажира, а те, в сущности, являлись тем же самым, что и это кино. Самый маленький компонент — запечатлённый кадр; самый большой компонент — фильм; а компонент, над которым в любое время потеет режиссёр — динамическая сцена, допустим, посадки. На доске объявлений, напоминавшей огромный скворечник если не для плоских, то, по крайней мере, для геометрических скворцов, с застеклёнными деревянными рамами на петлях, вся рабочая площадь распростёрта отвесно вниз от букв «Мосгорсправка», сообщалось: «Шерифам, слугам, казакам, инопланетянам, путешественникам во времени и всем, всем, всем… Внимание!!! Проводится набор актёров на художественную кинокартину. Если вы небольшой круглый человечек неопределённого возраста…», отвлёкся на объявление рядом: «Внимание! Здесь проводятся соревнования по метанию гранаты на дальность и в окно. Начало в 2 ч. дня. 14 октября». Рядом: «Министерство торговли СССР. Главхолод. Мороженое — это молоко, сливки и сахар. Покупайте мороженое». Он пришёл в себя около лотка Мосминводторга, фиксируя чувства со страшной скоростью. Его поразило отнюдь не обесценивание, ну его, к прочим твёрдым позициям, но вот то, что он вчера смотрел на своё отражение в воде в глубине эмалированного таза и не мог определить возраст…

Какой-то человек в картузе и ватнике тащил через вокзал упиравшуюся свинью на верёвке; стараясь переходить от одного к другому по возможности логично, он боялся свободно смотреть по сторонам, отводил глаза медленно, больше надеясь, что в освободившееся поле само попадёт нечто, позволяющее за себя зацепиться и перескочить хотя бы обратно на скворечник. В обозримую неопределённую фигуру попал толстый провод, это уже что-то, непрерывный довольно долго объект, перемещать взгляд вдоль которого весьма закономерно; он привёл к массивному аппарату на трёхногой сдвоенного образца опоре, с двумя круглыми кофрами наверху, его тащил, обхватив руками, молодой парень в спецовке.

Когда он случайно узнал, что эту симпатичную девушку зовут Муза Крепкогорская — Муза! — заорал кто-то из дальнего конца павильона, потом в рупор из ладоней — товарищ Крепкогорская! — то, сам от себя этого не ожидая, стушевался, проглотил окончание фразы — «зависиуст» и просто отошёл в сторону, долго отходил.

Это не выглядело очевидным, но в некоторых конкретных местах павильона командовал высокий молодой человек в толстоватых очках, уже беспримесно советских, да и глупо было бы ждать от него приверженности пенсне, он и родился-то, скорее всего, уже в новом мире. Держась подальше от Музы, он, однако, кружил по жужжавшему голосами и кипевшему жизнью помещению, в котором, ясное дело, свершались не одни только прослушивания или одни, но в тысячу кинокартин сразу, что вполне вписывалось в его интроспекцию, он обожал теоретизирование во имя чего угодно, но только не установления истины. Если слышал полезное, обязательно задерживался, находя такую позу и модель, чтобы казаться необходимым здесь и сейчас, вот-вот начать излагать своё дело или завоёвывать уважение.

— Был просмотр в Обкоме, — рассказывал один грузный человек в шерстяном пиджаке другому, практически лысому, в шарфе, — вроде, прошло нормально, на мне уже пот начал высыхать, как встаёт какой-то мужик и говорит, я, говорит, директор таксомоторного парка номер 12, коллектив под моим руководством выполнил план по ГСМ на 103 процента, а по экономии ветоши вообще на 106. Благодарность от ЦК профсоюза нефтяников, благодарность от директора Ивановского меланжевого, и я в лице своего коллектива категорически возражаю, что герой картины — таксист! Это поклёп, эта… инсинуация!

— Так и сказал? Инсинуация? — усмехнулся лысый.

— Так и сказал, — невозмутимо продолжал рассказчик. — Наши, говорит, шофёры не могут заниматься предательством Родины, они с утра до вечера верно обслуживают советский народ. Я ему говорю, это у нас-то таксисты образец для подражания? Я от Ленинградского вокзала ехал до Пушкинской пощади, у меня было 56 копеек, так на 55-й копейке он выключил мотор и потребовал, чтобы я выметался. Тут Капитонов говорит, картина сомнительная, мы её так сразу одобрить не можем, тут думать надо, я лично только о ней и буду думать. Но если прав, так прав, таксисты у нас работают отвратительно, жалоб на них полно. Какой у вас таксомоторный парк, двенадцатый? Поставить этот парк на бюро Обкома. Ну, выходим мы все с просмотра, директор этот идёт как в воду опущенный, а рядом второй секретарь, нормальный мужик, говорит ему, Алексей Петрович, ну какого хуя ты полез, теперь же снимут тебя. И я добавляю, да, Алексей Петрович, какого хуя ты полез, что ты, блядь, вообще в кино понимаешь? А он такой, да, оплошал, мне же и картина понравилась, но решил перед пенсией напомнить о себе, орден хотел. А теперь выходит, что только такие долбоёбы и посмотрят… из-за таких долбоёбов.