— Так… с… ну мы готовы, начинайте.

— Начинать что, простите?

— Ну как же, вы же, надо думать, понимали, куда идёте. Читайте роль.

— А можно не роль?

— Хм, а что же тогда?

— Просто стихи, без прямой речи. Хотя, впрочем…

— Ну давайте стихи без прямой речи.

— Да нет, стихи тут будут неуместны.

— Да, уместнее роль или, не знаю, хотя бы соответствующая проза Короленко… Ну читайте уже что-нибудь.

— Я бы мог, но боюсь вам наскучить.

— Чёрт подери, читайте уже, не наскучите вы нам, разве что только доведёте до ручки.

— И этого бы не хотелось.

— Да читайте вы уже, читайте. Вы вообще читать собираетесь?

— Ручаетесь, что не наскучу? Что не возненавидите меня?

— Ручаюсь, я вас даже полюблю, если вы прочтёте и мы, наконец, сможем исполнить своё предназначение сегодня.

— И решить, гожусь ли я в кинокартину?

— Да, да, да, чёрт подери, да!

— Ладно, так легче. В общем, тогда я приступаю… ну так вот.

Свет поступал словно с вето купюр,

Но в этом виновен был abat-jour.

Я не могла успокоиться, нет,

«Иди поставь чайник», — был мне ответ.

«Неужто забыт предыдущий урок»?

«Ты ж ma poupee [295], мой социальный порок».

Уходи.

Есть ли спасение в мире, где власть

Меньше, чем стимул, и больше, чем страсть?

Косность её поди обличи,

Несправедливость поди исключи,

Личности право поди докажи…

Где я?

У Мамонова что там, опять кутежи?

Я же, кажется, думал, их разогнать,

Я же, кажется, чаял, не увядать,

Я же, вроде, придумал отличный план,

Я же, вроде, всегда держал шире карман.

Я же, по-моему, в корпус их всех зачислял,

Я же раньше, по-моему, страху на них нагонял…

Нисколько.

И вновь одна я в этой мрачной башне,

Которая зовётся нашим с мужем домом,

Гнездом семейным. За окнами дожди,

Стекают по стёклам — экранам прехрупким,

И милый с друзьями уходит по переулку вдаль,

Создавать капитализм, пользоваться его благами,

Уничтожать капитализм и буржуазную культуру с ним вместе.

Уходит, чтобы в следующий раз мы встретились не наедине,

Но не мужи и братья будут стоять вокруг, желая нам только добра,

Но и не призраки прошлых отважных, отдавая дань уважения,

Которых убеждали не делать невозможное, и многие вняли.

— У вас всё? Ну что ж, это…

— На лестнице послышались шаги.

Только не беги, Панюша, только не беги.

И где-то вдалеке набат ударил,

И смёл с бюро пенсне и мемуары.

Я пронесла сквозь жизнь печалей массу,

Детей похоронила в землю родовую,

Но никогда не захотела уступить экстазу,

О чём и мужу неустанно повествую.

Но он же весь такой… душа их группировки,

То козлоногих ловит, то козлоголовых.

Читает в зеркале стихи и расшифровки,

И кормит обещаньями своё семейство псовых.

Все канделябры словно в скатерти вросли,

А те колышутся под неспокойным боем тика.

И в эполетах ветерок какой-то рыщет,

И кандалы на мальчике нужны, но не нужны.

Он смотрит с вызовом на их кордон бездушный,

В глаза сидящему вполоборота Торквемаде,

А взгляд писца поймать решительно не выйдет,

Он пишет бойко, даже если все молчат.

У всех у них мундиры словно из ломбарда,

И ни на ком не видно париков, таких

Особых, как особенна охота, стремящаяся

По следам мальчишки, отнюдь не собиравшегося вовсе

На лошадях и кoзлах покидать свою страну.

Постмодернизм процесса шедеврален,

Он и в сравненье не идёт с гротеском Босха,

С гротеском чёрного квадрата поверх пачки,

С готовой не вполне к употребленью

Некоей смесью изначальной и такой,

Которую дают на пробу крепостным.

Пока ни на один вопрос барона,

Или какой он там носил с рожденья титул,

Магистра симуляций, жреца репрезентаций,

Мальчишка не ответил так, чтоб понят был.