Р. получил свой шанс незадолго до выхода на спуск. Они приблизились к кромке пропасти как никогда, обходя слева, а не справа огромный валун, он всеми силами дёрнулся в сторону обрыва и сместил двоих, двое оставшихся упёрлись лапами, чтоб не свалиться. Медленно поднялся на ноги, тут же пошатнулся, едва не упав. Дьяволы стояли и смотрели на него, потом как по команде развернулись и устремились к той дороге вниз.

Если бы на Тасмании не относились к репортёрам столь превратно, он, возможно, и дал доставить себя по назначению, что представлялось даже любопытным, но эта местная неприязнь к обнародованию происшествий, это чутьё на них, прямодушных, любознательных и скрупулёзных создателей документальных вещиц самого широкого диапазона длин, неизменных умопомрачительных глубин, это странное законодательство, допускающее использование вил, лопат и прочих средств труда вне сопоставлений, имеющихся в любой этнографии… The furiae are relentless [58]. Воздаётся не по делам. Он всю жизнь стремился оказаться на Тасмании отнюдь не потому, что ему требовалось это пресловутое отождествление или правда о самом себе, происхождении, родителях, кровавых или просто неправедных деяниях, цепь коих привела к его появлению на свет. Вопрос — что за цепь; вопрос, есть ли цепь, не стоит. Его всегда интересовал только сам по себе доступ. Всё сложилось удачно, он даже отхватил в пользование заброшенный маяк в отличном для здешних физик атмосферы состоянии, это ли не зримое проявление воли творца над творением?

Р. прилёг на земляном склоне, поросшем очередной многолетней травой, стал смотреть на густые заросли вечнозелёного бука, начинающиеся у подножия. Странно, зачем было его похищать, система ведь уже всё поведала. Школа Алкуина, Манхэттен, Пикассо и ван Гог, куда ни глянь, минералы, язвенный колит, увлечение за увлечением, гарцовка по Нью-Мексико, или угрюмые, или странные лица коллег, первый звонок из world of evil [59], снова через яблоко, пробация, психиатры, второй звонок…

Вот же он, прародитель всех этих Аристовулов, Христодулов, Эмеринцианов, Фавстов, Виаторов, Малгоржат, Иулианов и Вестфалий, рода самоубийц и толкателей невидимой и потому мглистой, требующей развитой фантазии истории, как на ладони. Другие противовесы — объяснялось всем, кто одной рукой держал клык, оперев остриём в землю, высотой по грудь, приходилось ловить баланс, а в другой — крестик на растянутой полиэтиленовой нити — плавили пакет, — поочерёдно это оглядывая.

С самого начала мнение и знание — ну, все читали этого горе-утописта Платона. Он-то никогда не записывал Спарту в идеалы, но из-за авторитета пришлось ознакомиться и первое время действовать в соответствии. К тому же он ревновал, что вся философия — это заметки на его полях, а не на его, тем более, сам он так никогда не считал. Соответственно, вставая в оппозицию, само напрашивалось предположение, что между двумя этими силами объективного толка обязан быть какой-то подряд, регулирующий их пересечение. Всё это выросло из фантазии, из истерики, что такой договор должен существовать, какие-то опять-таки силы, какая-то упорядоченность… Не бесконечные склоки за итоговые подписи под чем ни попадя, ему не хотелось убирать склоки, однако наполнение их подобным тому, чем могла быть наполнена эта воображаемая страничка, делало его воспалённое валидным жаром нутро не таким воспалённым, а сам жар более гештальтовым. Обдумав всё это несколько раз, он понял: eundum est [60]. Рассуждая, он пришёл к выводу, что тогда ещё не дознались до эволюции, но и связывать всё с изгнанием откуда-либо он не хотел, чувствуя здесь большой подвох. Помимо алхимии он признавал и смежные науки, кипятил чайник только по звёздам, Зодиак, всякие там влияния на судьбы, приливы и карточные долги. Руководствуясь штучками в таком роде, он составил карту не вполне неба и не вполне земли, своеобразную проекцию с горизонтом посередине с юго-запада на северо-восток, если смотреть, лёжа на дрейфующем с востока на запад айсберге в теперешнем море Бофорта, какой она была во времена humanitatis ortus [61], то есть с некоторым разбросом физических дат.

Везде валялись свитки, края прижаты чашами, бутылками, перфокартами под резинкой, пресс-папье в виде стоящего на четвереньках рыцаря, оторванным от шлема продолговатым забралом, испещрённые вычислениями. Радищев разбирался в них совсем плохо, но там мелькали и названия народов, и географические точки, и бесконечные имена не то древних людей, не то демонов из различных книг, совершенно точно из «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Библии», «Пятикнижия», «Комментариев на Петра Ломбарда», «Века разума».

К ночи он набрёл на заброшенную тюрьму. Коричневые развалины, пустые оконные проёмы, железо из них давно выпилили, обнажённая во многих местах кладка. Откуда-то из середины вился дымок, вливаясь во мглу окрест, словно подпитывая этот сизый фон, как влажный газ холодные предметы. Если там не мистик и не эколог помешивал ужин в консервной банке на углях, то значит, потомок заключённого, а может, и не одного, средний класс Тасмании, обожавший подобные вылазки в соответствующие места, неуклонно дичавшие. Они слонялись внутри полуразрушенных стен ночи напролёт, мысленно очерчивая границы камер, погружаясь, ставя себя на место людей, проплывших полмира, чтобы принять наказание. Он хотел есть, но не хотел никому портить вечер, что, вообще-то, попахивало подспудным намерением не высовываться, очевидно же, что его новая книга уже поколебала некие невидимые основы, пусть даже приблизительным планом глав или очерками ранних лет Оппенгеймера. Он тихо забрался в нечто вроде warden's house [62] на переднем фланге тюрьмы и сжался в углу.

Впервые Г. огласил криком польский Мариенбург или кричал под каменными стенами того. Семья покидала замок, под ветхим равелином вереница обозов ждала сигнала. Слякоть, мокрые ноги уже ничего не чувствовали, кречеты ворковали в накрытых шкурами клетках, псарня выводилась параллельно. Они бранились над колыбелью у остывшего камина в нижней трапезной, супруга совершенно не страшилась оплеух и благоверный уже подумывал схватиться за вертел. Давно ли эта женщина стала сильной? такой несокрушимой и принципиальной? в особенности когда весь скарб уже снаружи, в том или ином виде готов отправляться. Он ударил ногой по люльке, младенец покатился по полу, и только начал задыхаться перед криком, а мать подхватывала на руки, как резко открылась высокая двустворчатая дверь и все отвлеклись.

Логичнее всего было исходить из предположения, что человечество создал Бог — тогдашние обстоятельства к этому располагали, — расселил по земле, поставив кое-где указатели с исследуемыми понятиями, однако импульс его интереса есть допущение, что человечество хоть раз в жизни облагодетельствовало себя само, пусть и без plenum. Он опирался на биологическое развёртывание и местом первых заметных свар определил Африку. Пришлось пожариться там семь лет, коверкая язык, учась возбуждаться на обвислые груди и рисунки на скалах. Ему сообщили, меньше девяноста, больше семидесяти тысяч лет назад, начиная от сегодняшнего дня, пятьдесят сотен первопроходцев распрощались с родными берегами и переселились сперва в Азию, а после в Европу. Это была не перманентная текучесть близко, изменение климата постольку поскольку, ноги им, убей Бог, а жгла лава вулкана где-нибудь в южной Азии или на Канарских островах, не далеко и не близко от колыбели. Тоба или Табуриенте, у которых котловины в самый раз. С тех пор такие экспедиции не много приобрели, весь прогресс только в том и состоял, что если единица пала, то надо похитить живую откуда хочешь и затереть плечами в строй. Гаплогруппа U5b во всей красе, сконцентрирована там, где шли женщины и дети, по рёбрам рассеяна. Это и не дозоры, и не чувство отвращения к племени… Они понимали, рано или поздно придётся определяться, поэтапно останавливаться, прощаться, становиться отцами и матерями народов, которые однажды начнут вырезать друг друга, а чтобы так и случилось, заложить беса в «субклад» и «лингвистическую основу» в камлание, расколоть память о э-горизонте, уже тогда фальсифицируя историю, не её даже, а как-всё-было.

Не стоило думать — какой же он недалёкий, только помстился край пергамента, и уже ipse [63] едет из Сахары в Калахари, из Калахари в Карру, а всего-то и требовалось, что сесть перед тиглем и сообразить — нужна письменность и те, кто был достаточно зол и достаточно добр. Это паломничество, парень, сделаться самим человечеством, ради которого всё и затеяно, влезть в шкуру, кататься на бивне, тереть дольше, чем живёшь, перестать бояться молний, не обращать внимания на являющиеся во снах образы древних ящеров, и тогда впереди замаячит неверный, однако же хоть какой-то сигнал.