– Миш, знаешь че теть Шура скандалить пришла? – Алексей Ильич хмуро и тяжело выдыхая, спросил спокойным тоном.

– Не знаю, – Мишка так же спокойно и тихо ответил.

– А она говорит, что знаешь, что с внучкой ее что-то не так, и вы там, а точнее ты при делах. Че скажешь?

– Про внучку? – Мишка сделал паузу, едва сдерживая смех и с трудом управляясь с собственной мимикой, так как выслушивать вопросы от Ильича таким тоном он не привык, они звучали смешно и необычно, без крика и затрещин, – Внучку я пару часов назад проводил домой, если чего с ней после сталось, я не знаю.

Женщина за штакетником с озверением металась и без особого внимания слушала медленный и томный диалог с расспросом. Калитка так и не поддавалась, штакетник кряхтел и покачивался от наваливающейся массы человеческого тела весом под сотню килограмм.

– Я тебе посмеюсь, стервец! Доберусь, ноги повырываю, забудешь, как ходить в нашу сторону! Отец ее приедет, он вас как щенят на болоте потопит, вы в колонии гнить у меня будете!

Дед стал немного серьезнее, насупил брови, в выкриках его что-то обеспокоило и задело.

– Шурка, ты не горячись, я ведь предупреждал. Ты поговорить и разобраться пришла, так давай разбираться. Да встань ты уж нормально и поговори со мной! – Ильич не сдержался и повысил тон, женщина замерла, поправила сползший на глаза платок и стеклянными глазами уставилась на Мишку, – Что там стряслось с Анькой и при каких делах этот шалопай!?

– Сносильничали они ее! – едва не подскакивая на месте выше забора, выпалила женщина.

– Кто «они», кого «ее»? – дед посмотрел в сторону Мишки, так что за спиной у парня уже затрещали молнии и лютый холод сковал позвоночник и заставил его выпрямиться, расправить плечи и поднять голову до боли в затылке, – Подробнее, где, как когда?

– А мне по чем знать, вот он стоит тут, пусть и расскажет, – женщина резко снизила тон, прикрыла лицо руками и голос дрогнул, переходя на подготовку к характерным рыданиям с причитаниями.

– Выть у меня на дворе не надо, и так в нечистых хожу, как гробовщику и положено, еще и то, что оборотней привечаю я слушать не хочу, говори, что знаешь и че сейчас хотела.

– А что говорить то? Пришла домой с речки, одежда порвана, в его рубахе, свалилась в койку, плачет, выходить не хочет, ни чего не говорит, а по подушке кровь и на руках кровь, – женщина опять заголосила, – И сама вся в кровушке. Нелюди!!!

– Миш, сюда иди! – дед еще строже, не оборачиваясь, подозвал парня, – Как это понимать?

– Де, – Мишка скорчил лицо, сам чуть не плача, но лишь от того, что не переносил подобного женского воя и манеры разговаривать сквозь напевные причитания, – Ты же учил старших во вранье не примечать?

– Учил, – не задумываясь ответил Ильич.

– Я твоим учениям перечить не стану.

Ильич повернулся в сторону парня, с недоумением посмотрел ему в глаза, свел брови.

– Ты тут что заливаешь!? – словно прорычала женщина.

– Шурка, не влезай, давай по порядку. Пусть говорит.

– А что говорить? Да, отводил Аньку до дому после речки. Да, шла она в моей рубахе, купальник на речке порвали ей, а кровь то моя. – Мишка обиженно запнулся.

– А было то че? – Ильич снова сплюнул на землю, – Что там стряслось? Кто был?

– Да не трогали ее! – буркнул парень.

– Ты на вопросы отвечай, а не психи свои показывай! – вмешалась женщина.

– Не знаю я, что там было. Купался я, вылез из речки, они с нашими в карты на сарае играли, как всегда шумели, пришел к ним, Анька в порванном купальнике сидела, я домой засобирался, она у видела у меня рубашку и попросила, я и дал.

– А кровь, откуда? – сухо спросил дед.

– А кровь, вон бок счесал, – Мишка распахнул рубашку, которая была измята и перепачкана, с вырванным нагрудным карманом, и под правой полой алым пятном полыхала ссадина, сантиметров десяти в длину, состоящая из двух параллельных полосок, шириной в палец.

– Да заливает он все и не краснеет даже! Это Анька его разодрала небось, когда отбивалась. С чего она тогда вся в твоей кровище, на руках, на подушке? – заверещала женщина.

– Не знаю, могла влезть в кровь, когда рубашку ей давал, – Мишка замер, – А потом она ее помогала на меня одеть, когда домой пришла.

– Мишка, – Ильич тяжело вздохнул, – Ступай в мастерскую!

– Куда? Стой, паскуда! Ты чего, думаешь так легко отбрешишься?, – женщина в одно мгновение отскочила в сторону от калитки, в воздухе мелькнула зеленоватая тень трехлитровой банки, снятой со штакетника, и с глухим звоном разлетелась в брызги по двору.

Мишка шатнулся вперед, оперся руками на землю и тут же вскочил. Обернувшись в сторону дела и соседки он уже готов был смести ее вместе с забором, в глазах горела дикая ненависть и обида, на правой стороне, чуть выше виска волосы стали насыщенно-рубиновые, по щеке завихляли струйки крови.