Мишка сидел на мешке, не дышал, не моргал, стараясь разобрать о чем разговор, но Антонина отвечала сухо, мало, сделав взволнованное лицо, переполняя страхом каждое свое слово.

– Ладно, мне пока этого хватит, – закрывая черную книжечку остановил ее Сергей, – Потом в РОВД все равно вызывать будут.

Сергей вышел, машина так же незаметно растворилась за полем на горке.

– Выходи, – Тоня произнесла надрывным голосом, расстегнула верхние пуговки халата, – А он ведь ко мне позавчера приезжал вечером.

– Серега? Зачем?

– Нет, Сашка, покойный, Антонина подняла строгий взгляд на Мишку, который усаживался на сундук у окна, – Он приехал и попросил таблеток, говорил, что спит плохо, я уже дать хотела, а он и продолжил, что Ленка его загуляла, а он от этого сам не свой и не спит. Я поняла, что таблетки давать ему те не стоит, предложила укол сделать, он согласился.

– Уколола?

– Да, витамины, – Тоня ехидно ухмыльнулась, – Он с довольным видом уехал, а сегодня ты, ночью, – она опустила голову и заплакала.

Мишка сидел на сундуке и сам не знал, что делать, подойти и погладить ее по голове как собаку? Может обнять? Но что-то внутри говорила, что Тонька может и локтем под ребра за такое.

– Ну что есть, то есть, теперь поздно…

– Утешил, – она рыкнула сквозь ладони, – Налей, вон там на полке, кувшин стоит, но не много.

Мишка снял с полки белый керамический кувшин, налил в чашку прозрачную жидкость, в нос ударил запах спирта.

– Посидишь, пока я не усну, ладно? – Антонина медленно и морщась выпила налитое, потом подошла к деревянному дивану в углу кухни, сняла с себя халат совершенно не стесняясь Мишкиного присутствия, легла и накинулась лоскутным одеялом .

– Дверь потом как закрыть?

– Не закрывай, ко мне на уколы народ к девяти будет, разбудят. А тебе лет сколько?

– Шестнадцать.

– Деда слушайся.

– А его попробуй не послушай, чухаться долго будешь.

– Он же тебе не родной?

– Нет, родных я в глаза не видел, а с Ильичом лет с пяти. Он мне за родного, столярничать научил, на охоту вместе ходим. А чего спрашиваешь, вся деревня знает, а ты еще не в курсе?

Тоня в ответ промолчала, парень сполз с сундука, подошел к дивану чуть ближе, стараясь заглянуть в лицо девушке, взгляд зацепился за белоснежную кожу бедра, неприкрытого одеялом. Мишка постоял около минуты рядом и тихо вышел из дома.

Ильич сидел в углу за кучей обрезков и опилок, на верстаке в центре мастерской лежала крышка от гроба, двое мужиков с мрачными серыми лицами вошли и унесли ее.

– Мишка, лапух, ты где там ходишь?! – голос Ильича выдавал не первый литр выпитый им.

– Я тут, проставку выносил.

– Садись, – дед достал из полки стакан, протер его рукавом, потом оттуда же вынул зеленую бутылку заткнутую скрученной газетой, раскупорил и налил, – Только самую малость, скомандовал он, подталкивая стакан в Мишкину сторону.

– Ну, царствие небесное, – парень дрожащей рукой, но уверенно взял стакан и не морщась выпил его содержимое, потом воткнулся носом себе в ладонь, поднял с пола горсть стружки и глубоко выдохнул несколько раз подряд.

– Эх Мишаня, жалко Саню не уберегли, а ведь пальни я в воздух, как с самого начала хотел, небось он бы ушел, не стал палить себя.

– Деда, уже все, чего размышлять на эту тему.

– Тут ты тоже прав, но мысли они такие, они покоя не дадут, и каждый все равно будет думать, что мог бы все изменить и исправить, а ведь обиднее всего, что мысли эти приходят всегда после случившегося.

Мишка сел на стул рядом с дедом, а перед глазами лежала на диване Тонька, полуголая, какая-то жалкая и измученная и тоже корившая себя за случившееся.

– Чего у нас из работы еще есть? – деловито произнес Мишка.

– Ходки пригнали, перебрать надо, но там разбирать на день, так что на сегодня уборка по мастерской да подточим железки.

– Дед, может квасу принести?

– Неси, самогонка что-то как вода пьется, не лезет в глотку.

Мишка выскочил из мастерской, спешно зашагал на погреб, потом остановился глядя на свой мотоцикл и в голову само собой пришло, что ведь ни Тоня и ни дед не должны себя винить, ведь это он деда заговорил в саду, он его отвлек и в этот момент, какая-то странная нить сознательного единения пронизала его, захотелось и пить вместо Ильича противный самого и лежать за Тоньку на жестком деревянном диване…

– Мишка! Холодный бери с погреба! – голос Ильича вернул его в душный полумрак погребки

– Уже иду!

Это странное чувство больше не приходило, как бы Мишка не хотел его воссоздать и почувствовать, оно было одновременно страшным и противным, но было в нем что-то особенное, единящее, дающее ощущение нависшего восприятия и понимания. Оно больше привязало к деду, заставило иначе воспринимать Антонину, вынуждало думать на шаг вперед.

Вернулось оно всего лишь однажды, на мизерное мгновенье, год спустя, так же летом, но в райцентре, Мишка толкался с ребятами у военкомата, а навстречу с коляской шла Ленка, Санина вдова, с цветущей улыбкой без какой-либо доли горести в лице, словно всю эту скорбь и обиду разделили между собой дед, Тонька и он, ну и само собой Саня, в том ночном пожаре…