— Да о чём ты вообще? Кто тебе такую чушь сказал?!

— Мир не без добрых людей, Лёш, — не отвожу взгляда, и с удовлетворением наблюдаю обозленный бегающий взгляд человека, которого загнали в угол. — Будешь по-прежнему отрицать, что с дочкой начальника у тебя ничего не было? И ты совсем не для этого стал чаще в офис мотаться работать?

— Лиз, ты всегда велась на провокации каких-то неадекватов! То в универе тебе в уши кто-нибудь напоёт, типа твоей любимой Шулькевич, то сестра мозги промоет, — Гордеев раздраженно ведет плечом и зачем-то начинает перекладывать свои немногочисленные пожитки на тумбочке с места на место, избегая моего взгляда. — Тебе не кажется, что уже пора взрослеть? Иметь собственное мнение…

— Гордеев, ты на вопрос отвечать будешь или продолжим ходить вокруг да около?! — рявкаю я так, как, наверное, не повышала голос ни разу за всё время наших отношений.

— С дочкой начальника, кхм… Меня попросили помочь… и мы с ней общались. Этого отрицать не буду! Всё остальное плод больной фантазии тех людей, которых ты зачем-то слушаешь!

— Мм хорошо помог, наверное, да? Во всех плоскостях, прям как в твоем грёбанном 3Ds max? В горизонтальной, я думаю, ты особенно хорошо постарался… помочь, — слова выходят какие-то ядовитые, с примесью обиды. Ревности нет. Но боль за ту влюбленную девочку, которой я была когда-то утаить сложно. Ведь, если разлюбил, то что ему мешало просто сказать об этом и уйти? Или если вообще не любил… Просто рассказать и пойти строить свою новую жизнь с тем, с кем хочет. Зачем было изменять за спиной, врать, и потом всё вывернуть так, чтобы я сама ушла? Я правда этого не понимала. — Только папаша её твои старания не оценил, да? Если тебя с работы выперли!

— Никто меня не выгонял, бл**ь, ясно тебе?! — Гордеев срывается на крик. — Я сам ушёл!

— Да плевать мне на твою работу, — равнодушно пожимаю плечами я, с удовольствием отмечая, что Гордеев всё-таки вышел из себя. — И если речь уж зашла об отцах… Может хоть здесь правду расскажешь. На кой чёрт ты вернулся, Лёш?! Тогда в универе? Когда ты моего отца не смог на немцев раскрутить и бросил меня из-за какой-то херни…

— Да откуда…

— Мавр сделал дело, Мавр ушёл. Какого хрена надо было меня возвращать, скажи, а? Неужели вдруг резко закончились богатые и перспективные варианты? Или в тайне надеялся наладить контакт со своими расчудесными немцами? Ты уж говори, не стесняйся. Меня сегодня сложно чем-то удивить.

— Да при чем тут работа с немцами!

— Хочешь сказать, не было такого, и я всё придумала?

— А почему я, собственно, должен оправдываться?! — взревел Леша. И от его рыка я машинально сделала шаг назад и упёрлась спиной в стену. — Что я хочу чего-то добиться в этой жизни? Что сам пробираюсь на верх и строю карьеру? Лиз, у меня нет, в отличие от тебя, знаменитого папы учёного и мамы, которая только и делает, что разъезжает по разным странам! Я сам поступил на дневное, сам работаю ещё со школы и помогаю матери! Будешь меня в этом винить, да? Ты забыла по сколько часов в день я тут вкалывал?! Это тебе не по встречам кататься, чтобы втюхать никому не нужные картинки в журнале!

Я сокрушенно качаю головой, мысленно признавая капитуляцию и полный провал своей идеи с разговором. Мне просто захотелось посмотреть ему в глаза и получить ответы: почему, зачем… Но о чём можно говорить с человеком, который тебя не слышит и извращает каждый факт? Который так и не признался в том, что в очередной раз променял меня на более удачный вариант? Мои розовые очки разбились вдребезги. Волк сбросил овечью шкуру и предстал передо мной во всей красе. Кажется, слова Катюхи про нарциссическое расстройство Гордеева, это истина в последней инстанции. К которой я в своё время не захотела прислушаться.

Господи, спасибо тебе, что я не связала свою судьбу с этим человеком! Который, оказывается, может предать и вычеркнуть из жизни в любой момент. И как хорошо, что это произошло именно сейчас. А еще полгода назад, я белугой ревела, и ни в какую не хотела верить в поговорку «всё что не делается — к лучшему». А вон оно как получилось.

Эмоционально и душевно нас теперь не связывает ровным счетом ничего. Только и остался кредит, который он платит за свою технику. А так… совершенно чужие друг другу люди. С ума сойти, как резко буквально в один момент повернулась жизнь.

— Мда… В общем, я делаю вывод, что зря вернулся. Пару лет просто выкинул на ветер, а мог бы еще в универе какую-нибудь богатенькую дурочку окрутить, чтобы быстрее наверх залезть. К богатым и знаменитым, или куда ты там хочешь, — говорю я, стараясь подвести черту в этом нелепом разговоре. Уверенным шагом направляюсь к выходу, и уже у двери кидаю последний взгляд. Этого человека, что стоял сейчас передо мной я не знаю. Он мне противен и мерзок, и вызывает только жалость. Как, впрочем, и каждый, кто с легкостью, не раздумывая, готов променять искреннее чувство, человеческую теплоту и любовь на кучу денег. — Ну что ж, желаю тебе успехов, Лёша.

— Я тебя любил, Лиз, — доносится мне в спину. Я замираю, вцепившись в дверную ручку. — И мне было хорошо с тобой. Я всегда знал, что ты любила именно меня. Не за что-то, а просто так. Это… давало силы двигаться дальше, и никогда не сдаваться. Поэтому я тогда и вернулся. Я… я действительно тебя любил.

— Возможно, Лёш, — губы кривятся в полуулыбке полуусмешке. Признание, которое так нелегко далось сейчас Гордееву совершенно не греет мне душу, а просто ставит точку во всей нашей истории. — Только себя ты всегда любил больше.